…И тогда город накрыла пронзительная сирена…
Рая ВЕЙЦМАН, Беэр-Шева
"Жизнь каждого человека – лабиринт, в центре которого находится смерть". (Майкл Эртон)
— Как солнечно за окном, и как мрачно на душе. Куда бы пойти разгонять мрак? Не в школу же! – Аня забросила за спину школьный рюкзак и вывела за калитку свой розовый электросамокат.
Самокат привычно остановился возле знакомой жёлтой урны. С брезгливостью, двумя пальцами. Аня вытащила из сумки школьный завтрак и поспешно швырнула его в разинутую пасть мусорки. Она никогда не оставляла несъеденный бутерброд в портфеле, помня рассказ бабушки Брони, забывшей недоеденный школьный завтрак в портфеле, и обнаружившей утром круглую, с ровными краями дырку в боку своего элегантного портфеля, и вынужденной ходить с этой дырой, заткнутой изнутри кусочком искусственной кожи ржавого цвета до конца учебного года, и не из-за материальных проблем в семье, а исключительно в воспитательных целях: в назидание за нерадивость. Пита, густо смазанная хумусом, прикрытым ненавистным куриным шницелем, из-под которого робко выглядывала слегка подвявшая и уже пожелтевшая веточка петрушки, призванная символизировать здоровое питание, но, по мнению хозяйки, устремившаяся на бёдра, даже ещё не попав в рот, не успела исчезнуть в чреве (не Парижа) урны, как местные бездомные коты–разбойники набросились на неё и стали делить добычу.
— Яблоко, так и быть…- она едва успела его надкусить, а желтая легковушка уже неслась из зеркального лабиринта вогнутого зеркала на повороте, и с неизбежной обречённостью их траектории сходились в одной точке.
Сильная, решительная рука резко выбросила девчонку с проезжей части дороги на тротуар. Огрызок яблока покатился по дороге, а обладательница вожделенной камуфляжной Вранглеровской джинсовой куртки уже скрылась за поворотом.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Ноги предательски дрожали, и, посидев возле знаменитой жёлтой урны, Анна поплелась в школу.
Аня вошла в школу со звонком, но в класс не спешила. Только на физику нужно было приходить вовремя, иначе этот зануда-коротышка с длинным именем Алексей за два опоздания снимал двадцать баллов с оценки за четверть.
В классе было шумно и смертельно скучно: мальчишки обсуждали вчерашний полуфинал по баскетболу и пытались оценить шансы местной команды на третье место, хотя все понимали, что они равны нулю, а девчонки перемывали косточки героям последнего выпуска “Старшего брата”, вспоминая, кто кого любит, кто с кем спит, и, кто, наконец-то, сменил партнёра. А гренадёрского вида училка, которая, казалось Ане, могла бы вкладывать мячи в баскетбольную корзину без разбега, пыталась преподавать географию, о которой сама имела смутное представление, и даже перестала призывно стучать мелом по доске, она уже была вся усыпана белым порошком, как Дед Мороз, но и это не веселило несмотря на ассоциацию с другим порошком.
Вся надежда была на химозу. Она была дама с фанабериями и каждый урок начинала с фокуса, который иногда даже удавался, свято веря, что так ученики полюбят её трудный и скучный предмет. Однажды, накануне весёлого праздника Пурим, она приготовила ацетат серебра и спрятала его в вытяжной шкаф до утра. Идея была простой и многообещающей: разбрызгать раствор по полу, а когда дети войдут в класс и наступят на подсохшие капельки, они начнут взрываться с легким треском. Она только не учла сухой и жаркий климат. Вода за ночь испарилась, и, когда химоза в радостном предвкушении сюрприза подняла стеклянную банку с белым кристальным порошком, от вибрации произошёл взрыв, и доморощенная Дэвидша Копперфильд закончила фокус в травмпункте. А чудо произошло: к счастью, кроме неё никто не пострадал.
Вот и сегодня, войдя в класс в шелковой чалме косит под факира, но все-то знали, что это головной убор учительницы Танаха Мирьям. Химоза вынула из кармана зелёную бумажку. Неужели доллар? Она неторопливо свернула его в трубочку и, прихватив щипцами, дважды опустила в большой стеклянный стакан со спиртом (так, во всяком случае, было на нём написано красным фломастером), поспешно поднесла к зажжённой спиртовке. Денюжка вспыхнула, потрещала, охваченная пламенем, и погасла. Химоза торжествующе развернула и подняла над головой бумажку, чтобы все могли видеть, что она цела и невредима, и вполне пригодна к употреблению по прямому назначению. Она таки сорвала аплодисменты, хотя, сидевшие близко к демонстрационному столу, заметили, что перед погружением в спирт, бумажку окунули в стакан, якобы незаметно стоящий позади основного. И даже учительская подлиза Сима, сидевшая сбоку сообщила шёпотом соседке: “Там, где были щипцы, кусочек обгорел, теперь не возьмут к оплате”.
— А теперь объясните, почему денежка не сгорела, — язвительно и не ожидая ничего хорошего, спросила училка.
А дальше пошли никак не связанные с опытом формулы и уравнения, в которых Аня ничего не понимала. Она вообще не понимала феномен: химию либо любят, либо ненавидят, третьего не дано.
Аня неплохо знала английский и была не прочь его улучшить, но у англичанки, закончившей брянский иняз было такое примитивное произношение и убогий словарный запас, что слушать было выше её сил. А тут ещё Ронен перегнулся через стол и, очевидно, вспомнив домашнее задание, громко спросил: “А Хемингуэй тоже русский?”
Класс дружно заржал, хотя никто не прочитал даже тот адаптированный текст, который рекомендовала училка. Они ничего не читали. Даже с Гарри Потером были знакомы по фильмам и сувенирам с его изображением, привезённым родителями из Англии.
С трудом дотянув до конца дня, Аня поспешно выскочила из класса, чтобы никто не зацепился.
Дома Аню ждало бесконечное откладываемое задание – написать рассказ “История моей семьи”. Меньше всего Аня хотела посвящать училку и одноклассников в историю и географию своей семьи, поэтому решила уйти в глубь веков.
В семейном альбоме обнаружились фотографии начала прошлого века, на которых улыбались дамы и господа в старинных нарядах, порой никому в семье неизвестные. На некоторых на обратной стороне были даты и даже имена, что позволяло их как-то идентифицировать с помощью бабушки Брони. Аня равнодушно перебирала старые фотографии, когда взгляд задержался на одной из них. На фотографии четыре юные барышни сидели в фотостудии возле резного столика, на котором стоял букет сирени, на обратной стороне фотографии красивым подчерком было написано: “Фира с сёстрами”.
Фира была маминой бабушкой и у неё были две сестры и два брата, которые перед Гражданской войной уехали в Америку, а младшая осталась с родителями. Аня задумалась: "кто же четвёртая девочка, которая как две капли воды была похожа на юную прабабушку?.." У них даже платьица были одинаковые с белыми матросскими воротниками. Только у Фиры вьющиеся волосы были заплетены в две толстые косы, спускающиеся на плечи, а у другой, незнакомой, мелкие кудряшки обрамляли лицо. Но что действительно потрясло Аню, так это то, что они обе были похожи на неё.
— Кто эта девочка слева? — спросила она у матери, которая сидела на диване и перелистывала журнал.
Мать встрепенулась, но вскоре успокоилась, вопрос показался ей безобидным. Она беззаботно ответила: — Бабушкина близняшка.
Но следующий вопрос маму уже напряг. Появилось ощущение, что ступает по скользкому льду. Вопросы же покатились лавиной, и “как её зовут?” – был самым предсказуемым и безобидным. Хотя и на него ответа у матери не было.
— А почему мы о ней ничего не знаем? О других знаем, а о ней – нет? Даже я помню, по рассказам, конечно, что бабушка встречалась со своей старшей сестрой в Америке, и что разговаривали они на идише, потому что одна не выучила английский, а другая за 75 лет забыла русский.
Я слышала рассказ о Зелде, которая была бундовкой, стреляла в городового и даже прятала наган под подушкой дедушки – уважаемого рава, у которого полицейские не посмели сделать обыск. А потом она уехала в Америку, но вернулась, поверив в советскую власть, работала при посольстве, была гувернанткой чёрного мальчика, сыгравшего в культовом фильме тех времён, а своего сына своевременно отправила к отцу в Нью-Йорк, и вскоре отправилась вслед за ним.
Я даже помню, что это было в 1956 году и что она пела по утрам, умываясь холодной водой из-под крана: “До свиданья, мама. Не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути”. И подарила бабушке Броне для тебя большую куклу. Почему я об этом знаю, а о двойняшке – нет?
— Там была какая–то история, но от нас, детей её скрывали. В то время многое скрывали, всего боялись, — поспешно сообщила Элла.
И тут её внезапно накрыл очередной неожиданный вопрос дочери:
— А у меня есть близняшка? – и не дождавшись ответа изменила вопрос, — а у меня была двойняшка?
Элла побледнела и, покачнувшись, опустилась на диван. Аньке 14, значит прошло почти пятнадцать лет. Комната кружилась, и по белым стенам метались образы: дети, муж, свекровь, врачи, они говорили одновременно и у каждого была своя правда.
Неоспоримая правда врача, повергшая Эллу, мать двоих детей в панику, заключалась в том, что она вынашивает двойню. У Эдика не было сомнений:
“Нам это ни к чему, — а на робкое возражение жены пригрозил, — или я, или они”.
Свекровь грозно заявила, что она этого не выдержит и помогать не сможет по состоянию здоровья, а супруг поддержал жену:
“Нечего плодить голытьбу”, — хотя жили они в полном достатке. Эдик был владельцем стоматологической клиники, и кроме жены в ней работали ещё три врача с ассистентами. И только Эллочкина мама уговаривала дочку сохранить беременность и клялась помогать растить их, и даже исчерпав все аргументы пыталась угрожать: “Ты знаешь, что я не умею плавать, а море здесь близко”.
Элла грустно улыбнулась, вспомнив семейную легенду о том, как её бабушка Фира приехала в Киев, навестить дочь–студентку и от случайно проболтавшихся сокурсниц узнала, что у дочери появился друг Саид. На объяснения дочери, что он бербер, а не араб, сквозь рыдания заявила: “Я иду в Днепр”, — чему дочка искренне удивилась: “В новом пальто?”, — но с другом пришлось расстаться. А вскоре подвернулся будущий отец её детей, с которым жили долго, не то, чтобы счастливо, но почти мирно. Вот и на сей раз всеобщий шантаж привел к компромиссу не без помощи многоопытных коллег, заметивших, как Эллочка осунулась, позеленела, а разгадав причину, посоветовали сохранить один плод, да и врачи опасались, что двойню она не выносит. Элла помнила об этом всегда и молча, незаметно, как ей казалось, всхлипывала по ночам, и только однажды дала выход горестным эмоциям, когда Эдик с восторгом глядя на Анюту сказал: “Какая девочка! И умница, и красавица. Жаль, что не оставили двоих”.
Не дождавшись ответа, Аня встала из-за стола, резко отодвинув вращающийся стул. Кофе из чашки, оставленной на столе старшей сестрой ещё накануне, и уже успевший покрыться мутной плёнкой, на которой, как в рапидной съёмке медленно ползал муравей выплеснулся на руки и одежду. Аня метнулась в ближайшую, недавно отремонтированную гостевую туалетную комнату и с брезгливостью стала смывать бурые подтёки, даже боясь взглянуть в зеркало: ничего хорошего, как ей казалось, там её не ждало. Но из глубины зеркала на неё смотрела похожая на неё, но красивая девушка с всклокоченной гривой, и бесконечно множился зеркальный коридор, возникший благодаря висящему на противоположной стене маленькому старинному венецианскому зеркалу, практически нелегально вывезенному мамой из последней поездки в Италию. Амальгама по краям зеркала истончилась, покрылась мелкими трещинами, на двоящееся изображение наплывал туман и картинка вспыхивала и гасла, и образ в зеркальном пространстве мерцал и изменялся. Он был похож и не похож на Аню. То ли благодаря разыгравшейся фантазии, то ли в силу законов оптики и даже физиологии, лицо в зеркале явно напоминало кого-то из глубины времён.
Вошла Элла и не зажигая света обняла дочь, и едва различимо прошептала: “Лабиринт – дорога в никуда, но хочется верить, что это дорога, ведущая к раскаянию”.
— Как решишь, так и будет, — то ли себе, то ли кому-то рядом ответила Аня.
* * *
На школьном крыльце Аню окликнули. Перед ней стояла знакомая незнакомка. То ли со старой фотографии, то ли из зазеркалья.
— Давай знакомиться. Тем более, что вся школа о нас гудит. Ты Аня, а я по законам симметрии Яна. Интересно, кто им нашептал про жёлтый Мерседес, — лукаво поинтересовалась она.
— Только не я, — Аня привычно и, как бы в подтверждение сказанному, поправила дужку очков, — я даже не успела разглядеть ни тебя, ни машину. Ничего, посудачат и перестанут, -беззаботно сказала она.
Но заметив, что несколько любопытствующих внимательно прислушиваются к их разговору, увлекла незнакомку по боковой аллее в ближайший ReBar, где можно было скрыться от назойливых одноклассников.
— Что будешь пить: без лактозы, без глюкозы, без глютена? – абсолютно серьёзно спросила Аня.
— А мне по барабану, — усмехнулась Янка, — это волнует только мою престарелую маман, которая мечтает выглядеть моложе меня, и ей это иногда даже удаётся. А мне главное, чтобы было вкусно. Вполне подойдёт Refemme на козьем йогурте.
Себе Аня скромно заказала Reduceс 0% жира и поспешила продолжить дознание.
— Ты давно в Израиле? — Как можно равнодушнее спросила Аня.
Узнав, что Яна прилетела два месяца тому назад, искренне похвалила её иврит, и зачем-то сообщила:
— А я сабра. Знаешь, что это такое?
— Знаю. Я тоже родилась в Израиле. Может быть, мои колючки притупились, но внутри я осталась мягкой и сладкой. Так считает моя мама, которая верит в чудо моего рождения после многих лет бездетного брака, а в фокусах и чудесах нет ей равных. Она много лет была волшебницей в музее чертей в Каунасе, — Янкины глаза светились гордостью.
— А Каунас – это Латвия или Литва? – попыталась снизить накал страстей Анна.
— Когда улетали – была Литва. А ты не волнуйся, вообще–то она была младшим научным сотрудником в филиале музея Чюрлёниса.
Аня обрадовалась, услышав знакомое имя и ощутив возможность участвовать в разговоре на равных.
— А у нас дома есть книга “Мир как большая симфония”, написанная дедушкиным институтским преподавателем истории искусств, после того, как он побывал в музее Чюрлёниса, — с трудно скрываемой гордостью сообщила Анна. — Он рассказывал студентам, что вначале не среагировал на увиденное, и только музыка звучала в голове, а проехав довольно долго, он развернул машину, вернулся в музей, и уже не успокоился, пока не написал об этом гениальном художнике и композиторе.
— Анечка, ты обязана рассказать всё это моей маме. Она будет просто в восторге, — запрыгала от нетерпения Яна.
— Я даже могу их познакомить, — с робкой надеждой предложила Аня.
— Попробуй мой шейк, — предложила Яна, и услышав одобрение, предложила, — давай меняться.
— Не сегодня, — Робно, но уверенно отказалась Аня.
Всё свободное время девчонки проводили вместе, узнавали друг друга и мир вокруг. После школы они отправлялись в квартал художников, где всё приводило их в восторг: и синие калиточки, и резные балкончики, и дворики, покрытые цветной керамической плиткой. Иногда, робея, они заходили в галереи. Казалось, они уже всё здесь видели. Но обнаружив в конце извилистой улочки открытую дверь мастерской с кованной голубой решёткой на двери, Аня, прошмыгнула мимо тётки, сидящей у входа с вязанием в руках, и даже не удостоившей их взгляда. Она потащила подружку в дальний конец галереи и подхихикивая рассказала, что была здесь с родителями, сёстрами и гостем из Австралии, импозантным, моложавым мужчиной с лёгкой сединой на висках. Их гость проявил огромный интерес к линогравюрам, развешанным на стенах мастерской, в основном изображающим город его молодости. Внезапно он стремительно подошел к входной двери, над которой висел в рамке диплом хозяина галереи.
— Где этот художничек? Пойду набью ему морду. Этот слащавый Эдичка увёл у меня невесту, пока я служил в армии, — распалился наш австралийский друг. Но вдруг обмяк, осознав, что тётка, со сползающими со стула телесами, и есть его бывшая невеста. Он приосанился, приблизился к дельпаку и робко поздоровался:
"Здравствуй, Верочка, ты меня помнишь?"
Она подслеповато прищурилась, окинула его бесцеремонным взглядом и наотмашь, безжалостно хлестнула фразой:
"Витюша, как же ты постарел!"
Но Виктор Сергеевич выдержал удар. Благородно поклонившись и с трудом сдерживая сарказм, миролюбиво закончил разговор:
"Извини, Верочка, не сразу узнал. — И поспешно уточнил, — а ты совсем не изменилась, всё так же обаятельна. Это я стал хуже видеть", — и вышел.
— Как грустно, — прыснув от смеха резюмировала Янка.
* * *
На уроке биологии, которую преподавала призванная по призыву министерства образования вместо сбежавших из школы учителей пенсионерка Ривка, проходили законы Менделя.
— Что она может знать о современной генетике, если училась у тех, кто клеймил вейсманистов – морганистов, английский не знает, а компьютером пользоваться не умеет, — возмущалась на перемене Анна, которая хотела выбрать биологию для глубокого изучения, и уровень преподавания был для неё не безразличен.
— Как говорил наш учитель сольфеджио: “Насколка я панымаю у мэдыцыне” наш с тобой геном по непонятным и независящим от нас обстоятельствам практически идентичен, — успокаивала её Янка.
Но есть нюанс: в отличие от тебя в меня проник ген высоты, и это он гонит меня в горы, когда нормальные люди идут в музей или в театр, а ещё я поступлю в авиашколу, хочу летать.
И смешно замурлыкала песенку Водяного из известного мультика: “А мне летать, а мне летать, а мне летать охота”.
Аня с восторгом и легкой завистью посмотрела на Янкин, привязанный к рюкзачку голубой шёлковый платок с эмблемой Hermes, с большим многоцветным крылом посередине, и с тёмными контурами то ли летательных аппаратов, то ли людей с крыльями, подтверждающий её пристрастие к небу. И сами собой вырвались слова: “И, наверно, крылья кто-то выдумал, потому что птице позавидовал”.
— А я никому не завидую – не продуктивно. А ты что собираешься делать после школы?
— Пойду в армию, а потом хочу учиться на ветеринара. Я животных люблю.
— А у тебя есть дома животные?
— Да, есть кот Мурочка, — взгляд Ани потеплел.
— Мурочка – кошка, — полу-утвердительно, полувопросительно сказала Яна.
— Мурочка – кот, но это длинная история.
— Расскажи! У нас до звонка ещё пятнадцать минут, — нетерпеливо запрыгала на месте Яна.
— Мне исполнилось пять лет, и родители повезли меня на выставку кошек в Тель-Авив. Они, очевидно, считали эту поездку именинным подарком. Но когда я увидела выглядывающую из корзинки беленькую пушистую кошечку и поцеловала её в мягкую мордочку, даже моим родителям стало ясно, что это моя кошечка. Она была умница и красавица, и я за ней с удовольствием ухаживала никого не подпуская. Через полгода начались проблемы. Увидев открытую форточку, Мурочка устремлялась в сад, там мы её ловили, возвращали в лоно семьи, а когда побеги стали повторяться, мама заявила, что пришло время хирургического вмешательства в Мурочкину личную жизнь. Я, ничего не подозревая, согласилась на визит к ветеринару, у которого ей делали прививки. Доктор внимательно как мне показалось, осмотрел Мурочку, развёл руками и сказал:
“К сожалению, ничем не могу вам помочь. Кошечка беременна, стерилизацию проведём после родов”.
Я очень обрадовалась, мама смирилась, и мы стали ждать. Прошёл месяц, второй. Беременность явно затягивалась. И тут в гости из Беларуси прилетела бабушка Клава. Узнав о наших проблемах, она долго смеялась, а потом, боясь травмировать мою психику, шёпотом сообщила родителям: “Какие котята? У него же яйца”. Так Мурочка стала котом, хотя и не трансгендером. А я буду хорошим ветеринаром, — уверенно заявила Анна. И это ни у кого не вызвало сомнений.
* * *
Девчонки были неразлучны. В пятницу гимназия не работала, и они, как обычно, отправились бродить по городу.
— Сегодня пойдём в самый трагичный и самый светлый музей Цфата, — заинтриговала подругу Аня.
Девочки поднялись на холм, подошли к неприметном дому, и прежде, чем они переступили порог, Аня, замирая и всхлипывая, рассказала подруге, что в этом даме живёт очень талантливая художница и необыкновенная женщина. Прошло почти тридцать лет с того страшного дня, когда её дочь-солдатка погибла в том страшном пятом маршруте автобуса, взорванном террористом в Тель-Авиве на улице Дизенгоф, и с тех пор в память не только о дочери, но и о других жертвах террора, она делает кукол – символ детства.
Девчонки с трепетом переступили порог музея кукол, а вышли оттуда через много часов взволнованные и просветлённые, держа в руках коробочки с куклами–колокольчиками в память об этой встрече.
Они молча поднялись на вершину холма, покрытого скудной, но милой растительностью, и не сразу услышали, а едва почувствовали пронзительную сирену, накрывшую город. Оглядевшись по сторонам, и не найдя поблизости спасительного убежища, они расстелили знаменитый платок с разноцветным крылом на мягкой и душистой траве и легли на землю, почти по инструкции службы тыла. Они лежали на боку, лицом друг к другу, поджав ноги к животу, сплетясь руками, как два эмбриона в материнском чреве.
