Цена несостоявшегося мега-теракта
Денис ДРАГУНСКИЙ
— Господин Ларсен? – в дверях стояла девушка с сумкой через плечо. – Добрый день. Сигрид Сакс, городской портал новостей. Штатный корреспондент.
Она потыкала в экран айфона, показала электронное удостоверение.
— Очень приятно! – кивнул мужчина лет шестидесяти, седой, коротко стриженый, с крепким лыжным румянцем на щеках. – Ханс Ларсен, бывший лейтенант в отставке.
— Бывший и в отставке? Так бывает?
— Бывает всякое.
— Ага, – сказала она. – Значит, вы – это точно вы!
— Безусловно! – засмеялся он. – Я – это точно и несомненно я.
— Извините, что я заранее не позвонила. Я, честно говоря, боялась, что…
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Журналист не должен ничего бояться.
— Вы согласны дать небольшое интервью?
— Минуточку – сказал он. – Я предупрежу свою жену. Она сейчас гуляет в саду. У нас чудесный сад при доме, обратили внимание? Проходите.
Они вошли в гостиную.
Он вышел на балкон, жестом пригласив журналистку с собой. На балконе росли цветы в горшках и ящичках. Квартира была на третьем этаже. Светило яркое и нежаркое солнце, как бывает в конце лета. Внизу была цветочная клумба, рядом – лавочка. Там, подставив лицо солнцу, сидела женщина в темных очках.
— Лиза! – крикнул он. Женщина подняла голову. – Лиза, ко мне пришли по делу! Жди меня здесь!
Женщина кивнула.
— Всего десять минут? – журналистка подняла брови.
— Хорошо, пятнадцать. В час дня мы с женой пьем кофе. Сейчас без двадцати. Ей не надо слышать наши разговоры. Ну что, приступим?
Он уселся на диван. Журналистка села рядом.
— Сегодня тридцатое августа! – сказала журналистка, включив запись на своем айфоне. – Ровно двадцать пять лет назад вы, господин лейтенант, спасли наш город и его жителей!
— Лучше бы…
— Лучше бы наш город погиб? Тысячи людей бы умерли?
— Нет, разумеется. Дай им бог, пусть живут! Но лучше бы его спас кто-то другой. И кто-то другой прокисал бы в безвестности и в неблагодарности. А я был бы отставным полковником с жирной пенсией. Но ничего! Не пропал, как видите. Торгую скейтбордами. Два салона, здесь и в столице, плюс по интернету. Но людское свинство удручает, конечно.
— Но вот я же о вас вспомнила! И уговорила главного дать материал.
— Правдивый?
— Конечно! Читателям интересны подробности. В общих чертах все знают – лейтенант Ларсен предотвратил крупнейший теракт, но потом о нем почему-то забыли. Расскажите, что там на самом деле было.
— В общих чертах так: группа ультралевых террористов. Восемь человек. Перехватили их шифровку. Они приготовили хорошую баню. Бомбы в деловом центре. Бомбы на вокзале, в аэропорте и на автобусных станциях. Бомбы с отравляющим газом в магазинах. Капсулы со спорами сибирской язвы еще в десяти точках. Все это должно было взорваться и распылиться – вот примерно в это время, в час или в два пополудни, тридцатого августа. Но где именно? В каких местах? Полиция их накрыла двадцать девятого днем. Они отстреливались. Никто в нашей мармеладной стране ничего не знал и не умел. Мы потеряли трех полицейских, но главное – мы сами, то есть специальная группа захвата – по-идиотски перестреляли всех. А вот теперь – подробности.
— Давайте, давайте!
— Перестреляли почти всех. Кроме одной девушки. Ей было от силы двадцать. Или меньше. Взяли живую и невредимую. На допросе она, конечно же, молчала. Революционерка! То есть не молчала, а орала разные лозунги. Долой буржуазное общество, это месть за угнетенные народы, и все такое. Молчала в смысле не выдавала, где их бомбы, газ и микробная отрава.
— Какой фанатизм! – журналистка воскликнула то ли осуждающе, то ли отчасти восхищенно.
— Наши в это время пытались сами что-то найти. Ничего не нашли. Я, честно говоря, подумал, что это провокация. Ложная информация. Чтоб посеять страх и растерянность. Доложил начальству. Но начальство решило – верно решило, на самом-то деле – что даже минимального риска мы не имеем права допустить. Кроме того, возможно, что это на самом деле провокация, чтобы отвлечь внимание полиции, а настоящий теракт будет где-то в другом месте. Продолжайте допрос! А как продолжать, если она молчит? Никакого в ней сочувствия к будущим невинным жертвам, женщинам и детям! И никакого страха тюрьмы и даже смерти.
— Что же делать? – журналистка даже приоткрыла рот.
— Кто-то из наших сказал: «Эх, двести лет назад вздернули бы ее на дыбу, и все бы рассказала, как миленькая». Все завздыхали. А времени было уже четыре утра. Вот тогда я сказал начальнику: «Я люблю наш город. Здесь родились все мои дальние предки. Мои мама и папа. Я не отдам наш город террористам. Я не позволю, чтоб его взорвали и отравили. Я сам ее допрошу. Она скажет правду». Начальник все понял, и проблеял: «Но это же незаконно!» Я ответил, что готов принести себя в жертву. Пусть меня уволят из полиции и отдадут под суд.
— То есть вы согласились ее пытать? – изумилась журналистка.
— Не согласился, а предложил! Пожертвовать собой, карьерой, свободой, честью – но спасти город.
— И вы ее пытали? – она смотрела на него с ужасом и отвращением.
— Я надел маску со специальной штучкой, которая меняет голос. Voice changer. Я решил обойтись без вывихов и переломов. Я раздел ее, привязал к медицинской каталке, примотал один электрод к ее затылку, а другой вставил… ну… сами понимаете.
— Какая мерзость! – чуть не крикнула она.
— Мужчине я бы ни за что этого не рассказал. Вот это была бы мерзость. А вы ведь женщина, и не будете содрогаться от садистской похоти… Она была очень красивая. Прекрасное в своей смертельной отваге лицо. Бесподобная фигура. Высокая грудь, стройная талия, великолепные бедра, впалый нежный живот, ну и, конечно, все остальное… Ей было очень больно. К боли человек не может привыкнуть никогда. Как к голоду и холоду. Но голод можно хотя бы на полчаса заглушить водой. Холод – тоже на полчаса – растирая кожу. С болью это не проходит. Она выдала всё. Я сказал ей на прощанье: «Спасибо, милая», и поцеловал в лоб. То есть изобразил поцелуй, я же говорил, что у меня на губах был voice changer. Я был старше её на десять лет.
— Ужас. Вы настоящий…
— Кто? – засмеялся он. – Подлец, садист, негодяй? Или вы хотели, чтоб я отошел в сторонку, как все эти чистоплюи? И прикрыл бы тысячи трупов страничками «Хартии прав человека»? Мы нашли и обезвредили все бомбы, баллоны и капсулы. Мы спасли город. Без ложной скромности, я, я, я спас город! Что же вы меня не обнимаете, лицемерная вы особа!
— Я не лицемерная. Я не могу переварить этот ужас.
— Ужас в том, что я перестарался. Или она переупорствовала. Я дал слишком сильный ток. У нее погиб глазной нерв. Она ослепла. Так что мне, помимо превышения полномочий, помимо нарушения всяких разных законов и хартий, еще впаяли тяжкие телесные повреждения с утратой трудоспособности. Судили. Дали шесть лет. Уволили из полиции, разумеется. Честно признаться, я надеялся, что меня простят. Ведь я же спас тысячи людей! Увы-увы. Но ей дали больше. Пытали тебя или нет, террористкой ты остаешься все равно. Вдобавок доказали, что она, да, именно она застрелила одного из наших полицейских. Пистолет, пуля, все честно. Восемь лет, у нас весьма гуманные законы. Ей было трудно сидеть – она же безнадежно ослепла. Кроме того, она была совсем одинока. Сирота из нищей семьи. Вот таких они и вербуют. А любовника кокнули в этой перестрелке. Потому и такая отважная, кстати говоря. Никто ее не навещал, не приносил плюшек с вареньем. Это ведь ужаснее всего. Вот. Я, когда вышел на волю, стал ее навещать. Два года, каждую пятницу. Сказал, что я из филантропического общества. Мы очень сдружились. Читал ей вслух. Учил разным сведениям науки, в объеме средней школы, она же была совсем, как это говорят, tabula rasa, да. Убедил ее освоить шрифт Брайля. А то раньше она отказывалась, глупенькая… Вот, собственно, и все. Выключайте диктофон.
— Спасибо, – мрачно сказала журналистка.
— Да, и еще. Потом, когда у нее кончился срок, и она вышла на свободу, я сделал ей предложение. Мы поженились. За те два года мы почти полюбили друг друга. Всё, спасибо за внимание. Пришлите ссылку на интервью. Если, конечно, опубликуете. А нам с женой пора пить кофе.
— А она знает, что вы – это вы? Вы ей об этом сказали?
— Бог с вами!
— Это подло! Это мерзко! Она должна знать! – закричала журналистка. – Я ей скажу! – и быстро пошла к двери.
— Не смейте! – закричал он, бросаясь ей вслед.
Он схватил ее за руку, попытался втащить в квартиру, сильный спортивный мужчина – но она была тоже сильная и спортивная, и лет на тридцать моложе. Она заехала ему локтем под ложечку, он охнул и пригнулся, отпустил ее. Она сбила его с ног и пару раз пнула по голеням, чтоб он не мог сразу вскочить и ее догнать.
Побежала вниз.
Женщина все так же сидела на лавочке. Теперь, вблизи, было видно, что у нее незрячее лицо.
— Послушайте! – быстро заговорила журналистка. – Я только что брала интервью у вашего мужа. Я должна рассказать вам правду. Это страшно, но вы должны знать. Он, именно он и есть тот полицейский, который пытал вас в ночь на тридцатое августа двухтысячного года!
— Я знаю, – сказала женщина. – Я ему не сказала, конечно. И не скажу. Зачем? Но я сразу его узнала.
— Как? У него же была маска, которая меняет голос!
— Я запомнила его руки.
Телеграм-канал писателя: t.me/DDragunsky
