В Амстердаме состоялась мировая премьера спектакля "Анна", посвященного трагической судьбе еврейской девочки Анны Франк. Она, убитая нацизмом, выиграла свою битву с ним, используя мощное оружие — авторучку и тетрадь
Александр МЕЛАМЕД
"ЕСЛИ БЫ" И НА САМОМ ДЕЛЕ
Премьера приурочена к двум памятным и круглым датам. 85-летию со дня рождения Анны и 70-летию последней записи в ее дневнике.
Да, 12 июня 2014 года ей исполнилось бы 85. Вполне возможно, в этот день Анне пришлось бы весьма непросто. Надо было бы решать вопрос, в каком городе отмечать его: во Франфурте-на-Майне, где она родилась и прошло ее раннее детство, или в Амстердаме, куда она вместе с семьей сбежала от нацистской расправы и где ей довелось прожить 10 из 15 с половиной лет.
Расправа, которой так опасалась Анна, случилась в Амстердаме. Как и многие здания города вдоль каналов, дом 263 на набережной Prinsengracht состоит из парадной и задней части. Парадная часть — а это был офис фирмы Опекта, в которой работал отец Анны Отто Франк — занимает переднюю часть строения. Заднюю часть дома, нередко пустующее помещение, с помощью коллег Франк-старший приспособил под будущее убежище. Вход был замаскирован под шкаф с документами. Поэтому свой дневник Анна назвала Het Achterhuis ("В заднем доме").
Записи в нем были оборваны визитом на Prinsengracht 263 наряда полиции, которой через платного осведомителя стало известно о местонахождении семьи Отто Франка и других обитателях заднего дома. Утром 4 августа 1942 года были арестованы восемь нелегалов, как обозначали евреев, скрывавшихся от властей (Анна была в их числе), а также два их помощника.
В те дни голландская полиция вела охоту на евреев, которых вывозили на сборные пункты и отправляли в концлагеря. Это был последний путь амстердамских евреев, разделивших трагическую судьбу со всеми евреями Европы в годы нацизма. Жизнь Анны завершилась в марте 1945 года.
Она прошла в скромном треугольнике городов. Франкфурт — Амстердам — Берген-Бельзен. Могила Анны неизвестна. Кенотаф на предполагаемом месте погребения обозначает лишь факт пребывания здесь Анны и ее старшей сестры Марго.
Итак, сценарий ее 85-летия можно, к сожалению, только предполагать. Не случилось в ее короткой жизни ни любви, ни собственной семьи, ни крупных произведений, о которых она мечтала.
НО ПРОИЗОШЛО ДВА ЧУДА
Мечта Анны Франк о писательской карьере воплотилась благодаря чудом уцелевшему дневнику, который она вела с 12 июня 1942 по 1 августа 1944 года, и который остался в тайнике на Prinsengracht. Дневник, впоследствии опубликованный опять же чудом уцелевшим после концлагерей отцом Анны, стал основой пьесы, а теперь спектакля "Анна", который был поставлен в Амстердаме.
"Мощно! Феноменально! Изумительно точно" — такими заголовками пестрела европейская пресса, рассказывая о премьере в Амстердаме. Постановка в столице Нидерландов стала главным событием года.
Почему? Разве дневник Анны Франк опубликовали только что, а не в 1947-м? Разве не было перевода его на 70 языков мира общим тиражом 30 млн. экземпляров? Разве не в счет нескольких киноверсий? Разве в одном только Израиле нет трех улиц, не говоря о других городах мира, названных в честь Анны?
Было. Все это было. Было предисловие к первому на русском языке изданию под названием "Дневник Анны Франк" самого Ильи Эренбурга: "За шесть миллионов говорит один голос — не мудреца, не поэта — обыкновенной девочки… Дневник девочки превратился и в человеческий документ большой значимости, и в обвинительный акт".
ХОЛОКОСТ В МИНИАТЮРЕ
— Многие люди думают, что знают историю, но как только они видят сценическое ее воплощение, начинают понимать многие ускользавшие от них прежде детали, — говорит режиссер спектакля "Анна" Робин де Левита. — Мы как бы находимся за плечом Анны и стараемся увидеть все так, как видела она, чтобы почувствовать то, что она испытала.
Историю Анны Франк знают сотни миллионов людей в мире. В чем же уникальность спектакля в Амстердаме? В том, что он показал Холокост изнутри, так, как его еще никто никогда не видел. Молодое поколение просто не представляет масштаба гонений на евреев. И вдруг этот масштаб сведен до одной-единственной семьи, еще вчера вполне благополучной, но которой сегодня вдруг выпадает задача выживать в обстановке, где каждая минута может оказаться последней.
Холокост в миниатюре. Концентрация глобальной трагедии на европейском пространстве до уровня заднего дома в Амстердаме.
Сцена воспроизвела фасад дома 263 удивительно подробно, отметила пресса Амстердама. Но еще подробней воспроизведены детали жизни еврейской семьи, которая еще вчера была частью столичного бытия, а сегодня стала изгоем. Нет, она не совершила ничего противоправного. Отто Франк исправно платил налоги с продажи джема — его "Опекта" занималась производством сладостей. Вина Франков была только в одном: они были евреями.
Вот оно, главное открытие, которое совершают зрители. Национальность считается доказательством вины.
И это — не только история. Современные реалии тоже преподносят нам подобные сюрпризы. Три года назад на заседании суда российский прокурор говорит об Илье Фарбере, который прибыл из Москвы в глубинку поднимать клуб: "А может ли человек по фамилии Фарбер бесплатно помогать деревне?" Это — из речи гособвинителя на первом суде. Но на самом деле слова не прокурора Павла Верещагина, а интерпретация выражения Елены Фокиной, нынешнего директора клуба. Она часто говорила про него: "Как он может с фамилией Фарбер стать директором клуба и заниматься с детьми?!"
Все это сказано не на завалинке, под бульканье поллитровки, а в официальном учреждении. И никому ничего не было за проявление нацизма. Россия закрепила за собой право называться государством антисемитов.
А современная Европа — она что, лучше? До сих пор миллионы европейцев совершенно безнаказанно отрицают Холокост, факт тотального преследования и уничтожения евреев только за то, что они — евреи. Вряд ли в амстердамский театр на премьеру "Анны" поспешили здешние юдофобы, оказавшись в числе 1,1 тыс. зрителей, да еще выкладывая до 60 евро за билет на спектакль, полностью опровергающий ложь, которой они живут. Вряд ли присоединятся к аплодисментам короля Виллема-Александра, несколько минут стоя приветствовавшего постановщиков и актеров, в том числе исполнительницу главной роли — Розу да Силва.
Спектакль и в самом деле необычный. Он вместил в себя не только сценическое действие. Но и порхающие по заднику, превращенному в экран, отрывки из фильмов об Анне Франк, фотографии из семейного альбома, репродукции страниц дневника, газетные статьи. Холокост в отношении конкретной семьи обличается не словами и эмоциями, а документами.
Недаром американские генералы, освобождавшие концлагеря, сажали в джипы военных фотокорреспондентов, приговаривая: "Снимайте все, что видите! Пройдет еще немного времени, и найдутся те, кто все это будет отрицать!" Они имели в виду не только скамью подсудимых на будущем Нюрнбергском процессе, но и наших современников, которых убеждать можно и нужно только документально. Да и то с переменным успехом.
Вот еще кадры кинохроники, снятые самими немцами. Весело, под звуки гармошки шагают по оккупированной Голландии нацисты из сопредельной страны. Дни рабства, которые многие современные голландцы — уже третье послевоенное поколение, не говоря уж о стариках — до сих пор не могут простить Германии.
НЕМКА, ГОЛЛАНДКА, ЕВРЕЙКА…
Что уж говорить о евреях! Жизнь в Голландии после вторжения немцев резко изменилась. Евреев обязали носить желтую звезду. Им запретили ездить в трамваях, автомобилях, на велосипедах, заниматься спортом, ходить в гости к христианам. Евреи должны были ходить только к еврейскому парикмахеру, делать покупки в определенных магазинах, причем, лишь от трех до пяти часов.
Анна Франк, к моменту ареста бывшая уже десять лет гражданкой Нидерландов, видела это своими глазами. Так, как и ее ровесники — одноклассники, соседские ребята. Она, рожденная во Франкфурте-на-Майне и с немецким в качестве родного языка, стеснялась этих связей с Отчизной: боялась, что ее станут называть гитлеровской гадиной, как это бывало в отношении других детей, имевших несчастье появиться на свет в Германии. То, что она еврейка, никого из ее ровесников не смогло бы переубедить.
Те, кто навещал семью в убежище, вместе с продуктами приносили страшные вести. Многие знакомые семьи Франк были схвачены гестапо, отправлены в Вестерборк, лагерь для евреев в Дренте.
Переполненные поезда, увозящие молодых людей навстречу смерти… Заложники из числа уважаемых граждан, которых расстреливают в случае саботажа… Сообщая об этом, Анна грустит по поводу того, что делают все это немцы. И тут же отмечает: "Прекрасный народ эти немцы, и, по сути дела, я тоже принадлежу к этому народу!"
Впрочем, Анна ясно ощущала свою принадлежность и к Нидерландам — стране, которая стала ее второй родиной. "Я люблю голландцев, люблю нашу страну, люблю ее язык и хочу здесь работать". "Я надеюсь, что я, изгнанница, найду здесь родину, я надеюсь на это и сейчас", — добавляет она после того, как в мае 1944-го прошел слух: немецких евреев, эмигрировавших в Голландию, и сидящих в концлагерях в Польше, не пустят обратно в Голландию. Мол, эта страна предоставила евреям право убежища, но когда Гитлера не станет, пусть возвращаются в Германию.
О причине переезда в Голландию Анна лаконично сообщает в дневнике: "Мы — чистокровные евреи". В Амстердам приехала из Аахена 73-летняя бабушка Анны. Родственники Анны — ее дяди по маминой линии — бежали после погромов 1938 года в Северную Америку. Да и то сказать — какая она еврейка?! Идиш в семье не звучал. Был его законный отец — немецкий. С переездом в Амстердам Анна быстро освоила голландский. Верующими Франки тоже никогда не были. Наоборот, Отто Франк и район для проживания выбрал такой, что вокруг были сплошь христиане. Не то, чтобы Франки отторгали свое еврейство, но не задумывались над этим, — наподобие того, как не придавали этому особого значения Зигмунд Фрейд, Альберт Эйнштейн, Франц Кафка…
Девочка понимала, что причина всех ее бед — принадлежность к евреям. Анна подбадривает себя: надо научиться не роптать. "Кончится же когда-нибудь эта ужасная война, станем же мы когда-нибудь опять людьми, а не только евреями!"
Ее слова, звучащие на высокой ноте отчаяния и гордости, вдруг становятся гимном своему народу:
"Кто знает, быть может, когда-нибудь именно наша вера научит добру все человечество, все народы, и ради этого, ради этого одного стоит пострадать. Мы не можем быть только голландцами, или только англичанами, или людьми какой-нибудь другой нации, наряду с этим мы остаемся евреями, — должны, но и хотим оставаться евреями. Будем мужественны! Осознаем нашу миссию и не будем роптать, спасение придет, Господь никогда еще бросал наш народ на произвол судьбы; веками жили евреи, несмотря на все преследования, но за все эти века они и стали сильными. Слабые падут, а сильные останутся и не погибнут никогда!"
Вряд ли она предполагала, что и она, сильная и упрямая, окажется в числе погибших.
КОЛБАСА И АВТОРУЧКА
Ее глазами мы воспринимаем подробности тогдашнего бытия. Спекуляция продуктами, повальные доносы, отсутствие угля в холодную пору. Но больше всего Анну поражает то, как в одночасье жители страны превратились в грабителей и мошенников. По Голландии прокатилась эпидемия грабежей и квартирного воровства, в которых участвуют все — от восьмилетних детей до полицейских и ночных сторожей.
"Самое большое наше развлечение — ломтик ливерной колбасы раз в неделю и варенье, намазанное на кусочек сухого хлеба", — пишет 3 апреля 1944 года она, внучка сказочно богатого, по ее словам, франкфуртского банкира Михаэля Франка…
Тепло она вспоминала не только Франкфурт, но и город Аахен. Там жила ее бабушка, которая подарила Анне авторучку. Ту самую, которой написан дневник.
"Моя авторучка всегда была для меня большой ценностью", — сообщает она. И поясняет, почему: аккуратно она могла писать не перьевой ручкой, а именно авторучкой с толстым пером. В школах того времени пользовались перьевыми ручками.
Однажды ее сокровище исчезло. Кто-то из женщин убежища перебирал заплесневелые бобы и случайно вместе с мусором смахнул в печь авторучку. Это стало ясно, когда наутро, вычищая печь, Отто нашел зажим от авторучки в кучке пепла.
"Мне осталось одно утешение, хоть все же и слабое: моя авторучка кремирована, чего я в будущем очень хочу для себя!"
Пророчество Анны оказалось очень близким к действительности. Она, возможно, была бы кремирована, если бы не была погребена в братской могиле Берген-Бельзена. Там, на Люнебургской пустоши, весной 45-го, всего за полтора месяца до освобождения концлагеря англичанами, вместе с сестрой Марго нашла свой последний приют в числе жертв эпидемии тифа Анна Франк — очевидец и безвинная жертва Холокоста.
ПОВОД ЗАДУМАТЬСЯ
Для многих людей Анна Франк стала символом геноцида евреев со стороны нацистов. Что может сделать человек в экстремальной ситуации? Какова степень его ответственности за то, что происходит вокруг? Кто я? Кто мы? Что из того, что волновало Анну Франк, я могу взять с собой?
Это — круг вопросов, о которых спектакль предложил поразмышлять. Но ведь и Анну, которая когда-то вела свой знаменитый дневник, волновало то же самое.
…На сцене, почти пустой, только одна дорога. Она ведет за ворота лагеря. Только что они захлопнулись за группой ныне неподвижных людей с маленькими чемоданами в руках. На груди у каждого желтая звезда Давида. За ними мультимедийный экран показывает ворота, утопающие в сумерках.
Но вот стена закрывается, перед ней остается Отто Франк, отец Анны и единственный оставшийся в живых из обитателей заднего дома. В руках он держит дневник Анны. В нем много точных слов, а порой и обидных для него, отца, и неожиданных, потому что Анна прямо говорит об отношениях мужчины и женщины, — ведь она взрослеющая личность, вопросы пола тоже ее волнуют. Но больше всего искажается лицо отца, когда он читает строки Анны про людей, с которым много месяцев провел в добровольном заточении.
Анна прекрасно понимала, что кто-то когда-нибудь может прочитать ее дневник. И за него, за будущего читателя, кем бы он ни был, словно бы размышляла: "Эта Анна просто ненормальная, но ведь и времена, и обстоятельства, в которых я живу, тоже нельзя назвать нормальными".
Она с изумлением отмечала, как меняются в экстремальной ситуации люди: соседи, знакомые, родные. В дневнике она отмечала не только факты зверства нацистов в Европе, но и поразительные изменения в родственниках.
В замкнутом пространстве заднего дома, где боялись кашлять и смеяться, обострились отношения. Женщины становились все более нетерпимыми друг к другу. На этом мрачном фоне развивалась Анна. Она читала классику, зубрила французскую грамматику и записывала довольно едкие характеристики на каждого, с кем ей пришлось делить тайное жилье. Досталось в дневнике всем, включая ее маму с фрау Ван Даан, которые попеременно принимались было перевоспитывать Анну, считая, что "ну просто ничего во мне хорошего".
Именно по этой причине отец Анны решал, какие части не публиковать с купюрами, от каких вовсе воздержаться, какие переписать. К сегодняшнему дню существуют, как минимум, четыре версии дневника, причем, доказано, что часть записей сделана не ее рукой.
У Анны был еще один повод для огорчения. Чисто женский. За первые три месяца житья в убежище она поправилась на 17 фунтов. Бедняга, она не подозревала, что уже в первые недели в концлагере она расстанется с ними, а потом кто-то знакомых, сумевших пробраться в качестве посетителя в концлагерь, ни за что не сможет узнать в костлявой и мрачной доходяге прежнюю веселую и болтливую Анну.
На долю Анны достались времена, когда было проще погибнуть, чем дождаться конца кровопролитной войны. Но даже в этих условиях ей хотелось понять, почему люди не доверяют друг другу, почему среди самых близких людей мало душевности.
Она так и не смогла ответить на этот вопрос. Дневник, а за ним и спектакль, побуждает нас задуматься, выполнено ли завещание Анны: "Кончится же когда-нибудь эта ужасная война, станем же мы когда-нибудь опять людьми, а не только евреями!"
Автор — собкор еженедельника «Секрет» по странам Западной Европы. Перепечатка его публикаций без письменного разрешения Александра Меламеда строго запрещена.
