или «Жизнь похожа на триллер»
Инна ШЕЙХАТОВИЧ
Писатели –особый народ. Писатели- юмористы еще более особенная прослойка. Они говорят с тобой серьезно –а ты смеешься, вдруг видишь всю смехотворность ситуации, мира вокруг, своих серьезных усилий, своих далеко идущих планов. Смеясь, уходишь от глупости. Юмористы- подарок на пыльной и монотонной дороге. Они – чудо. Аркадий Крумер – юморист. Очень серьезный. Дипломатичный. Умеет дружить – это еще один, отдельный талант. Когда пишет –неясно, потому что он всегда занят фестивалями, концертами, проектами разного рода. Но – пишет. И об это мы с ним решили поговорить.
— Уважаемый господин Крумер, откуда пришла эта тяга придумывать, фантазировать, смешить, развлекать? Где и как все началось?
— Тяга пришла из Одессы. Из бабушкиного дворика в Дуринском переулке, где каждый второй был Жванецким с той лишь разницей, что не записывал свои миниатюры … Тетя Броня без руки, которая была такой крутой воительницей, что за амурные проделки отправляла в тюрьму своего любовника Бельведерского, а потом, соскучившись, снова его выкупала… Яшка-заика, с которым мы ходили пить вино в винный подвальчик, а потом он предлагал ехать к путанам, но узнав, что мне всего десять, говорил: «А, н-не, т-тогда р-рано, тогда п-пойдем на следующий г-год!»… Иван Никифорович, русский человек, который говорил на идиш лучше всех во дворе, и нос у него был больше, чем у всех евреев, хотя, слухи про особый еврейский нос, без сомнения, слишком уж преувеличены…!
— Есть такое высказывание: писатели – последние умные люди на земле. Это – вместо комплимента. Хотя – абсолютная правда. Вы хотите прокомментировать?
— По-видимому, автор этого высказывания человек сам был писателем. Если бы он был торговцем или сантехником, определенно сказал бы, последние умные люди на земле торговцы или сантехники.
— Вам нравится ХХI век и человек в этом веке?
— Истинных человеков вообще на земле становится все меньше при катастрофическом увеличении населения Земли. Вот такой парадокс. Жизнь в ХХ1-ом так несется, что в ее бурном потоке человеку некогда сказать другому человеку хорошее слово, протянуть кому-то руку, быть добродушным, отзывчивым. Когда люди толкаются в этом потоке, сами собой вылетают плохие слова. Добро и раньше-то побеждало зло только в сказках, а теперь даже сказок таких почти нет. Но я, конечно, несколько сгущают краски, чтобы картина вышла более рельефной. Это известный прием, которым грешат не только люди, сочиняющие всякое про жизнь.
— Кто стал первым читателем вашего литературного текста? Что был за текст, и какой это был читатель?
— Первым читателем был друг Борька из третьего класса. Я написал стих. Звучал он примерно так: «Эти руки меня обнимали в тихом шелесте летних трав, эти губы меня целовали, что-то громкое прошептав!». Борька посмотрел на
меня, потом спросил: «Это Пушкин, да?». Я скромно промолчал. В дальнейшем я таких комплиментов больше не получал.
Из юности еще запомнился текст, который я написал для молодежного театра сатиры. Назывался он «Человек среди людей». Сюжет был простой: на Землю с какой-то дикой Планеты, где человек человеку волк и удав, прилетает пришелец, чтобы у нас тут спастись. И столкнувшись с нашей действительностью, понимает, что на земле ему кранты…
А это были времена поголовной цензуры. И вот меня вызвали-пригласили к районному идеологу, и он мягко мне говорит: «Вот, у вас, гражданин Крумер, этот пришелец прилетает прямо в наш советский ГУМ, где его чуть не затоптали. Нехорошо как-то! У нас ведь человек человеку друг, товарищ и брат даже тогода, когда в магазине дают импортные сапоги или водку по талонам, потому что советский человек ни при каких обстоятельствах не теряет свой облик строителя коммунизма! А давайте, лучше, пусть этот пришелец прилетает прямо к ним в их Пентагонский универмаг! Представляете, насколько правдивее тогда будет сюжет?!.. И тогда я решил, что пусть пришелец лучше никуда не прилетает, а сидит у себя на дикой Планете. Так будет намного безопаснее и для него, и для меня.
— Каков был первый успех? Помните ли вы боль провала? Если такой был, конечно. И – чему он вас научил?
— Успех не помню, а провал запомнился, это был оглушительный провал. Меня пригласили «почитать смешные рассказы перед интересной аудиторией». Звучало заманчиво и загадочно, и я согласился. Зал был битком. Передо мной играли замечательные клейзмеры. Зрители хлопали, как сумасшедшие, зал гудел, было ясно, что собралась публика, о которой можно только мечтать. Поэтому я вышел на сцену, переполненный оптимизмом, тем более, что рассказ выбрал самый смешной. И вот я начинаю читать – в ответ гробовое молчание! Так продолжалось минуты три, хотя продолжалось вечность! Потом народ начал между собой перешептываться, шелестеть фантиками и, наконец, переговариваться в полный голос, ходить или вообще дремать в полный голос. Я в каком-то полуобморочном состоянии мужественно дочитал до ближайшей точки, и ушел со сцены тихо, по-английски. Публика этот трагический момент моей биографии вообще не заметила, и продолжала сама себя развлекать. А я сидел в гримерке, клятвенно обещая никогда больше нос на сцену не совать. И тут в гримерку влетела та самая Тамара, которая меня пригласила на концерт, и с порога затараторила, что не успела предупредить, что в зале русский никто не понимает, потому что они все из Америки — внуки бывших русских эмигрантов, потерявшие язык предков. И что этот пустяк она не учла… Не помню точно, убил я эту Тамару или нет. Хотя, если и убил, меня оправдает любой суд…
— Мир читает ваши книги. Он радуется, смеется, думает. Какой самый прекрасный отзыв вы получили на свой текст? Какой самый грустный?
— Я бы не стал округлять читающих меня до размеров мира, хотя, если верить интернету, а ему верить нельзя, мои книжки продаются во многих странах, где люди дома говорят на русском языке.
Самый приятный отзыв? Мне говорили знакомые и незнакомые люди, что, когда на душе скребут кошки, они открывают мою книжку «Изя Кац и другие русские». И кошки понемногу укрощаются и начинают тихо мурлыкать. Если это хоть в какой-то степени правда, я не зря мараю бумагу, составляя из букв всякие слова.
— Сочетание в одном лице писателя и продюсера – это стремление сделать жизнь похожей на триллер? Оглушительность мира шоу-бизнеса и кабинетная тишь – как это сочетается?
— Жизнь и сама по себе похожа на триллер, даже без этого сочетания. Она дается человеку не часто и ее надо прожить. Она несется, будто за ней кто-то гонится. И в ее мелькании хочется разглядеть что-то важное. Жизнь ругают, на нее ворчат, ею жутко недовольны. Ее любят и ненавидят. На жизнь безбожно наговаривают, утверждая, что это вообще не жизнь. Она часто связывает нас по рукам и ногам, или дает под дых, испытывая на прочность… Но лично я люблю жизнь, даже когда она становится невыносимой. Я тоже часто бываю невыносимым, но мои близкие и друзья все равно не перестают меня любить.
Так удачно получилось, что я одинаково люблю придумывать фестивали и в перерывах между ними играть словами, складывая из них всякие рассказы – детские и взрослые. Для меня такое сочетание – огромное везение! В детстве, как и все из прошлого
века, писал короткие слова на заборах, уже тогда понимая, что краткость – сестра таланта. Но гонорары за это не платили, а всыпать могли по первое число. Поэтому постепенно переключился на газеты и журналы. Публиковался в «Литературной газете», в газетах «Знамя юности», «Литературная Россия» и даже в знаменитом «Труде», и в журналах «Юность», «Москва», «Урал»…
А кабинетной тиши никогда не было, потому что не было кабинета. Писал, где придется… здесь я бы попросил правильно поставить ударение. Сяду, бывало, в уголочке и пишу себе, думая, что все же приятно иметь в этой жизни свой угол.
— Чем природа юмора и вообще всяких текстов, , атмосфера, задачи театра в России отличаются от наших? От Израиля? Как возник спектакль, который ставится по вашей пьесе в Смоленском драматическом театре им. Грибоедова?
— Если отстраниться от задач, которые ставит «партия и правительство», у каждого театра они, по-видимому, свои, независимо от географии. Главное, чтобы из театра не исчез сам театр, его необыкновенная атмосфера, где каждый день играется жизнь. Если есть атмосфера театра- есть и театр! В любой стране. Ну, а если ушла, тут ничего не попишешь!..
Смоленский театр – настоящий долгожитель, ему в этом году исполняется 239 лет. Почти юбилей. И мне жутко приятно, что 26 февраля почти в юбилейном году состоится премьера. В авторском варианте комедия называлась «Четверо в кровати, не считая пятого», в театральном, менее конкретно: «Люби меня, люби». Нотам все достаточно пристойно, и спектакль могут смотреть даже дети до 16.
— Вы изменились за годы жизни в нашей драматичной и горячей стране? Изменились ваши темы, юмор, печаль, цели, образ мысли и жизни?
— Пару лет назад я был в Витебске, и с разницей в один день случайно встретился с двумя дамами, с которыми когда-то ходил в один детский сад. С тех давних пор мы ни разу не виделись. И вот, первая мне сказала:
«Слушай, ты вообще не изменился!».
А вторая сказала:
«Просто ужас, как ты страшно постарел!».
Так что теперь могу с уверенностью сказать, что и изменился, — и нет! Страну люблю, она всякая и разная, маленькая и огромная! В ней много мишуры, много шума, тут евреи из разных стран мира, глядя друг на друга, не верят, что перед ними евреи… Но страна замечательная, ее просто надо разглядеть!
— Как обстоит дело с дураками? Вы их не замечаете, вы от них прячетесь, вы с ними ладите?..
— С дураками в Израиле дело обстоит очень хорошо! Их среди евреев оказалось намного больше, чем можно было предположить! А может, дело в том, что дураки любят о всегда быть на виду, любят руководить процессом… Но дурак в Израиле — больше, чем дурак, потому что, соединившись с местным колоритом, дает непредсказуемый результат. Помню, еще в ульпане, один из наших так был горд национальностью, что подходил по очереди ко всем и говорил запальчиво:
«Я еврей, еврей, еврей! А ты еврей?!».
Знаете, дураки по какой-то причине размножаются быстрее, хотя китайцы размножаются быстрее всех на свете, но далеко не дураки. Исключения есть во всем.
Но если говорить серьезно, я довольно часто, когда в чем-то лопухнусь, подхожу к зеркалу и говорю:
«Ну и дурак же ты, Крумер!!!».
— Какое произведение литературы вас восхитило, обрадовало, возмутило в последнее время?
— Обрадовала книга Леонида Финкеля «"Будь счастлив, Рим, будь счастлив, Ашкелон!".
Я рад, что вхожу в круг его друзей. Он замечательный писатель и замечательный человек. Такое сочетание, увы, большая редкость.
— Что делает писатель Аркадий Крумер на досуге? Пишет, мыслит, смотрит ток-шоу, готовит изысканные блюда?
— Много чего делаю: пишу, закручиваю всякие фестивали, обожаю покупать подарки, выгуливаю лабрадоршу Леди, хотя она считает, что это она выгуливает меня… А иногда считаю ворон, плюю в потолок, брожу по Блошиному рынку, и выискиваю всякую красивую ерунду, которая соединившись с ранее купленной, становится коллекцией. Я собираю фигурки клейзмеров, клоунов и еще уйму всего. Всем
этим у меня украшен балкон, салон, спальни и даже комнаты, которые называются удобствами. И — чтобы была ясна моя позиция- через весь балкон висит лозунг «Хозяин обожает минимализм».
Единственное, что никогда не делаю – не смотрю ток-шоу. Считаю их преступлением против венца природы!
А изысканные блюда я редко готовлю, что точнее будет сказать: не готовлю никогда! Я в основном их с удовольствием ем, что доставляет удовольствие тем, кто их готовит.
— «Славянский базар», знаменитый международный фестиваль искусств в Витебске, что он для вас? Как хватает сил на эти крупные израильские десанты? На то, чтобы собрать такие разные цветы в один букет? Чем в этом направлении жизни, в этом своем осуществлении вы особенно гордитесь?
— Фестиваль в Витебске для меня – это удовольствие, настоящий праздник посреди лета. Я люблю Витебск – город с особой энергетикой. В этом году мы полетим на фестиваль в двадцать третий раз. И если вначале израильтяне на Славянским базаре вызывали удивление, то сегодня трудно представить фестиваль без нас. «Славянский базар в Витебске» – это фестиваль без границ, где все понимают друг друга, потому что оговорят на одном языке, языке искусства¸языке музыки.
— На какой журналистский вопрос вам особенно приятно было бы ответить?
— Так случилось, что однажды Союз русскоязычных писателей вручал мне премию им. Ильфа и Петрова за книжку «Майсы с пейсами». А в конце, когда церемония закончилась, и народ уже разошелся, прибежал администратор и гробовым голосом сообщил, что все книжки, которые я принес для выставки, кто-то умыкнул. Я жутко обрадовался и сказал, что о таком повороте событий мечтает каждый автор.
Поэтому если какой-нибудь журналист спросит: «Ваши книжки так популярны, что их когда-нибудь даже воровали?», мне будет очень приятно ответить.
— Писатели знают о жизни очень много, как нам, людям, которые не стали писателями, стать счастливыми?
— Иногда, чтобы стать счастливым, достаточно не стать писателем, хотя вряд ли это идеальная формула счастья. Ну, а если без шуток, большого счастья на земле не много, а маленького не мало. Его просто нужно уметь разглядеть. Научиться радоваться простым вещам – это, наверное, и есть настоящее счастье.
— Что вы никогда не прощаете?
— Как бы банально это ни звучало, не прощаю предательство тех, от кого не ожидал предательства. К счастью, отрицательный опыт у меня в этом совсем не большой. Друзья из прошлой жизни остались друзьями. И новые доказали, что они друзья. А я в свою очередь стараюсь не увеличивать их отрицательный опыт.
— Какую черту характера вы в самом себе не принимаете, с какой боретесь?
— Я всю жизнь борюсь со своими недостатками, и всю жизнь они выходят победителями. Поэтому, смирился и принимаю их, как свои, и пытаюсь выдать за достоинства.
— В нескольких словах: какой он, писатель и человек Аркадий Крумер?
— Я бы по отношению к нему не злоупотреблял словом «писатель». Он человек, пишущий всякие тексты. Иногда они хорошие и смешные, иногда наоборот… По-видимому, это нужно было сказать в начале нашего разговора, но подвела моя врожденная скромность.
А теперь по существу: он, то есть гражданин Крумер, находится в том возрасте, когда итоги подводить еще рано, а браться за ум уже поздно! Известно, что он старался по жизни не валять дурака, не пудрить мозги, не материться сверх нормы. И сегодня может с чистым сердцем сказать, что эти старания оказались совершенно тщетными!.. В детстве он лазил в чужие сады, курил за углом и беспробудно врал. То есть, развивался вполне нормально.
У него есть дети, внуки, друзья и -осторожное предположение- есть голова на плечах. Поэтому он уверен, что у него есть практически все…
— Что вы можете сказать про этот мир?
— Тоже считаю, что этот мир уже спасти нельзя. Но спасать все равно нужно. Возможно, это единственное бесполезное занятие, которым стоит заняться.
