…Девушка в белом бьётся в кольце чёрных плащей-вериг. Она как белый огонёк свечи, как лёгкий тонкий платок. Она взлетает над чернотой – и тонет в ней. Она – Лея. Она – сердце этой истории. Её пытаются стиснуть, погасить, пленить. Она извивается; из неё рвётся огонь. И приговор, диагноз её сиянию звучит страшно и выглядит беспросветно: диббук
Инна ШЕЙХАТОВИЧ
Фото: Йоси Цвекер
«Диббук» — это пьеса. И одновременно это — еврейское верование; ужас, который проходит через многовековую историю народа. Он материализовался в музыке, обрёл форму и голос. Музыкальный остров проплыл-пролетел над залом – и оставил в моей душе глубокую отметину. Композитор-пророк, мыслитель и создатель своего звукового континента Йосеф Барданашвили соткал гобелен на тему демонов и людей. И люди вышли немного демонами. А демоны – концентрированными звучащими воплощениями человеческих, земных грехов, пороков, подавленных желаний.
Пьеса Ан-ского о горькой судьбе Леи и Ханана, об отце-самодуре, о вере и отчаянной попытке обрести истинный смысл жизни – это не совсем обычное драматургическое произведение, и не только опера, поставленная по его сюжету. Это скорее знак, символ. Её трудно оценивать с точки зрения литературоведения. Она – нечто иное. Знаковая реплика, глубинное погружение в сознание избранного Богом народа. На кинофестивале в Каннах был показан фильм француженки Ребекки Злотовски «Частная жизнь». Там Лиллиан, психотерапевт, приходит на похороны своей пациентки, еврейки, которая умерла таинственной смертью. Лиллиан бессознательно сдвигает ткань, которой накрыты фотографии, и присутствующая тут же родственница покойной в ужасе отшатывается, поправляет ткань, восклицает: «Что вы делаете? Вы разбудите диббуков!»
В памяти народа, в его истории диббук укоренён глубоко и прочно. Режиссёр Идо Риклин искусно соединил грандиозную партитуру Барданашвили с извечной этикой легенды и хтонным, эзотерическим ужасом необъяснимого и нереального, но веками бытующего в психологии и эстетике еврейского мировоззрения. Он прочел пьесу, как либретто оперы. И эта опера возникла на нашей сцене.
Хейке Шнеели, фонтанирующая яркими идеями и нарядными картинками художница-сценограф, создала некое подобие готического замка на еврейский лад. И эффектный зал в доме богача Сендера, и вызывающее трепет кладбище, где Лея в белоснежной шубке говорит с покойной матерью и Нищенкой, вещей проводницей и свидетельницей. И с Хананом, околдованным любовью, который не видит смысла ни в чём, кроме этой светлой и нежной девочки. И даже грех самоубийства не пугает его. Он проклинает, но не отдаст Лею, — она суждена ему. И он вселяется в неё. И его не ужасает, что проклятие вернётся, если оно произнесено без очень веского основания. Вера как прибежище духа, как состояние равновесия и гармонии, не утешает его; он идёт своим кромешным путём. И Лея будет метаться в объятиях демона, и её станут сдерживать, ломать чёрные тени. И приведут раввина, «цадика», мягкого, словно бескостного, как кукла-марионетка, ветхого, почти комичного – и он будет похрустывать при движениях и кивать, словно манекен, декорация, слабый росток благости в пустыне смятения. И возникнут семь свечей, и семь свитков Торы, и зазвучит хорал — космический, величественный — для Леи и для всех, кто вокруг неё.
Волшебных, блистательных, одухотворённых музыкальных эпизодов в опере множество. Это и гениальная, на мой взгляд, колыбельная, которую поют Фрида и Лея; поистине — совершенная и завораживающая музыкальная тема. Прекрасен дуэт Ханана и Леи. У меня щемило на душе и хотелось плакать от лирической и возвышенной арии Ханана… А звёзды, прекрасные и вечно юные, сияют в небесах, и нет им дела до хаоса и суеты земли. И свет похож на тьму, которой слишком много в этом мире. И нет от неё защиты…
Кудесница Ади Шимрони наполнила светопартитуру спектакля драматургическим смыслом. Она рисует светом, как кистью. Вышивает тонкими штрихами на густом, будто акрилом загрунтованном холсте. И картины плывут, надвигаются на зрителей, покоряя выразительной остротой.
Лея — Алла Василевицкая. Навсегда раненая смертью матери, одинокая, скорбящая, хрупкая, она не может противостоять воле отца. Но и свою любовь не может исторгнуть из сердца. И повесть её души печальна. Она изящна, она живёт тревожной внутренней жизнью. Лея звучит, двигается, танцует с какой-то отчаянной силой, с беззаветной самоотдачей. Голос певицы в достаточной мере драматичен, ровно слышится во всех регистрах. Ей невозможно не сострадать; от нее нельзя отвести глаз.
Йонуц Паску — Отец. Богач Сендер. Он вершит судьбы. Он не сомневается, что прав. Что его дочь — это его владение. А потом дрожит, бьётся, прозревая её судьбу. И никнет, сознавая страдание и конец. Актёр в этой роли прекрасен и значителен.
Ханан — Одед Райх. И вокально, и актёрски он выглядел достойно и естественно, и показался мне абсолютно убедительным. Этот образ получился полнокровным, серьезным. Выверенным. Эмоциональным.
Большая удача спектакля — Нищенка. В этой партии Яэль Левита. Она — после Леи и Ханана, — второй смысловой узел, ещё один важный акцент спектакля. Взлохмаченная, будто из тумана и мрака сотканная, она знает нечто, что может перевернуть всё вокруг. Но ей нельзя рассказывать об этом, она не позволяет себе. И странным кажется её прерывистое, пульсирующее, будто ритуальное, пребывание среди других персонажей.
Фрида — Рона Шрира. Няня, подруга. Та, которая заменила Лее рано ушедшую мать. Артистка проводит свою партию очень сосредоточенно, голос звучит ровно и красиво.
Яир Полещук в партии Цадика весьма удачно представляет комическую, ироничную линию спектакля. И порой даже вызывает смех в зале.
Эфрат Хакоэн Барам и Тамара Навот запоминаются в ролях подруг Леи. Голоса у них красивые, и актёрская игра на высоком уровне. Они и печальны, и напуганы унылой, бесправной, горькой жизнью, в которой нет права ни на свободу чувств, ни на свободу поступков.
Хор в спектакле великолепен! Он звучит мощно, стройно, ярко. Гомогеннно. Покоряет. Уносит ввысь, потрясает красками. И я начинаю верить, что Итай Беркович способен сотворить истинную красоту. А уж композитор Барданашвили шлифует самоцветы хорового звука с мастерством уникального ювелира. Голоса будто захватывают весь мир, меняют в нем ауру, витают над душами…
Оркестр Ришон ле-Циона и его главный дирижёр – повод для национальной гордости; пространство света, красоты и музыкальной глубины. Сфера высочайшего мастерства. Сыграть, воплотить все нюансы, всю мощь этой партитуры – подвиг. Дан Эттингер – центр, интеллектуальный и эмоциональный форпост. Своей волей, харизмой, философским, вдохновенным прочтением он делает музыку живой, сверкающей, как живая вода. И лирика, и сарказм, и трагедия доносятся оркестром до слушателей ярко, слаженно, истинным мастерством и творчеством всех групп. Партитура, драматургическая ткань оперы инкрустирована интереснейшими звуковыми штрихами. Здесь челеста, трещотки, орган. А в финале, будто собрав в горсть все лучи, всю красоту и печаль, звучит рояль. Один. Дивной, божественной мелодией остается в сердце.
И зрители уходят из зала, из колдовского мира в свои повседневные миры. В миры, истерзанные другими, самыми разнообразными диббуками. И белым лучом, срезанной хрупкой веткой, отсветом несбывшегося остаётся память о белом платье, которое так и не стало платьем счастливой невесты.
Спектакль «Диббук» на сцене нашей оперы продлится по 25 февраля.
Между миром живых и миром мертвых | ИСРАГЕО
