Эфраим БАУХ | Путь к великому роману

0

Леонид Пастернак, Рембрандт Харменс ван Рейн и еврейский вопрос

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Председатель Федерации Союзов писателей Израиля продолжает делиться воспоминаниями и размышлениями, начатыми в публикации "Поговорим "за погромы" в Одессе"

 

Из двух переписок – отца с Хаимом Нахманом Бяликом и сына с двоюродной сестрой Ольгой Фрейденберг.

1922 — 1923 годы

30 августа Леонид Осипович Пастернак пишет в Берлин Хаиму Нахману Бялику:

"Перевод моего Рембрандта, по словам издателя Миренбурга, завершен, и я собираю материал для репродукций и сдаю в печать".

Речь о книге Пастернака на иврите "Рембрандт – его творчество и значение для еврейства". С предисловием Хаима Нахмана Бялика. 30 репродукций. Издательство "Ибане". Иерусалим-Берлин. 1922″. Перевод названия издательства – "Будет построен" – речь о Третьем Храме. Этому посвящена популярная песня на иврите – "Ибане бейт амикдаш" — "Храм будет построен". Переводчиком книги на иврит был поэт и критик Яков Копелевич, впоследствии Йешурун Кешет, умерший в год моей репатриации – 1977. К большому сожалению, все слова на иврите в переводе, написанные латинскими буквами, перевраны. Издательство названо – "Явне". Эта книга определила новое направление издательства, связанное с изобразительным искусством.

Предисловия Бялика не было. Вместо него имелось редакционное предисловие, почти полностью составленное из фрагментов письма Х.Н.Бялика в издательство, поздравляющее его с почином. Бялик начертал целую программу приобщения евреев к изобразительному искусству, а затем отметил достоинства Л.Пастернака как художника и особенно, как педагога, человека, исключительно подходящего для выполнения вышеозначенной задачи. Бялик с гордостью заявлял: "Большая удача выпала вашему издательству и еврейскому народу, но вдвойне радуюсь я, видя его рядом с вами после того, как именно я склонил его сердце к еврейской работе и привлек его к нашей учебе. Я в нем уверен…" Именно, об этом-то письме Бялика в издательство волнуется Пастернак, говоря о поэте столь выспренно – "лик пророка", "его гневные стрелы:… –"действуйте, действуйте же – пусть видно будет, что хоть что-нибудь "начато"… все это жжет, жжет помимо июльского солнца!.."

Пастернак:

"Не "что-нибудь", милостивый государь, будет, а нечто исключительное! – и прославлений будет много, "пророк дней наших", и детская улыбка радости будет сиять на устах его, ибо слово его и песнь отданы земле святой и народу израильскому".

Пишущий эти слова Леонид Пастернак, думаю, не мог даже представить, какие неприязненные, уничижительные слова о еврейском народе напишет его гениальный сын в одном из писем своей двоюродной сестре Ольге Фрейденберг, затем в романе "Доктор Живаго".

Отец с привычной легкой иронией, дружелюбием с "подкалыванием", свойственным переписке "из двух углов" его с Бяликом, продолжает: "Так как я не такой скверный, как Вы, и не такой злой и всякое прочее – то, так и быть, – на простом языке скажу и открою Вам секрет, чтобы Вас дольше не мучить. Я заполнил левую часть фона, изобразил на стене этюд палестинский (пейзажный), а на столе, за книгами вазочку с розами, и одна, ярко-пылающая, обратилась и приникла к палестинскому пейзажу… Хорошо? Эта роза – Ваша поэзия, скверный Вы человек!!! Ах – что это я хотел Вам еще написать – не помню – не помню – ну, и слава Богу, а то я разболтался, а мне мешают, уж зовут… Обнимаю Вас. Ваш Л.Пастернак".

Бялику чрезвычайно важно было акцентировать возвращение художника к еврейству. Поэтому он озаглавил свою публикацию в журнале "Гаолам (Мир) № 4" – "Авраам Лейб бен Йосеф Пастернак".

Дело в том, что мужчину, принявшего иудаизм, традиционно нарекают именем Авраам. С другой стороны, одно из еврейских имен Леонида Пастернака, данных ему при рождении, было Авраам (Аврум).

Он и пишет Бялику:

"…Вы, сделавшие из меня Абрумку – каламбур… Между прочим, какая вышла штука, представьте себе. Штрук написал маленькую статейку обо мне к готовящемуся нашему альбому, в котором восемь портретов моей кисти…"

"Альбом портретов". 1923 год" содержал восемь репродукций с портретами Хаима Нахмана Бялика, Шломо Ан-ского, Нахума Соколова, Юлия (Йоэля) Энгеля, Давида Фришмана, Михаила Гершензона, Якова Мазе, Леонида Пастернака.

Стиль письма, как всегда, легок, фриволен, какой устанавливается между двумя душевно близкими людьми.

"…Ах, какой Ваш и Мазе пока выходит – прямо не стоите Вы, сделавшие из меня Абрумку, который когда-нибудь в канаве спьяна будет кричать: "о, жиды – проклятые, зря…" Это все Вы, дорогой Бялик!! Да, так Штрук, чтобы подойти ко мне, заговорил о еврейском "чувствовании" (в искусстве, которое он знает у Израельса в "Старьевщике" его и в Рембрандте). Он почти повторяет меня в "Давиде и Сауле", которых он берет как образец!.. Точно он у меня прочитал о Давиде – этом еврейском юноше… Несомненно, что у каждого является вопрос, как мог не еврей (Рембрандт) так по-еврейски чувствовать и передавать. Возможно, что я в разговорах с ним о Рембрандте и моей работе передавал ему, и оно в нем срослось, как это бывает, как свое. Вот когда придете, покажу Вам. Да! Так пожалуйста, предисловьице Ваше – поскорее (конечно, гонорар – как полагается)…"

Голландский художник Йосеф Израэльс прославился изображением бедняков, еврейских типов, картинами на библейские сюжеты. Один из своих автопортретов, сделанных в преклонном возрасте, он подарил академии художеств "Бецалель" в Иерусалиме.

В декабре того же 1922 года Пастернак с женой переезжает в городок Лукау и снимает номер в отеле "Золотая Корона" (Hotel zur Goldenen Krone). Пишет Бялику:

"Дорогой друг! Наконец и мне с большим трудом удалось выбраться из Берлина. И вот я две недели уже отдыхаю здесь в медвежьем тишайшем углу в стороне от большой европейской дороги, в деревенской почти обстановке крошечного старинного немецкого городка – с церковью-мамонтом среди крошечных домиков, начатой постройкой еще в 1230 году в готическом стиле, в городке со старинными домиками чистого стиля барокко семнадцатого столетия, городке, утопающем в фруктовых садах, огородах, окруженном богатыми имениями, т.е. "аграриями", и если бы здесь не было грязевых железистых ванн, куда послали Розалию Исидоровну, и которые она не принимает из-за холодной погоды, – мы бы, конечно, сюда никогда не попали. Но отдыхать здесь, среди деревенской почти обстановки – отлично. Милый городок. Мужики – цветут, работяги честные, хорошие; яблоки, яблоки, груши, сливы без конца, по шоссе без присмотру, никто не крадет. Нет ярославских мужичков и ребятишек, которые все разворовывают. Всюду чистенько, порядок. Работают даже столетние старички, старухи, нет нищих — "подайте убогому, погорелому, Христа ради" – ни, ни, ни, нигде никогда вероятно не слыхал в Лукау. А сегодня я, гуляя, попал в один большой сад. Какая красота – яблоки, – ведь это мне напоминает мои "мандрагоровы яблоки", и вспомнил я Палестину и Вас, когда попал вдруг в царство гроздей царственного винограда!!! Что это за красота, что за "эманация" обилия, сочности, сладости, истока опьянения, полета фантазии – просто слов нет для этого роскошнейшего дара и благодати Божьей!! Но, увы… не на свободе горы Кармель… а в Бельгийской системе, в больших стеклянных оранжереях, со стен и потолков которых струятся золотые и розовые грозди!

Но что я пишу Вам? Разве Вы этого стоите? Господи, до скольких раз прощать обидевшему тебя, до семи ли раз? Истинно говорю Вам, я, Леонид Осипович, до семижды семидесяти…

Как же Вы поживаете, самый худший из моих друзей, которого считаю лучшим из хороших? А послали ли Вы уже предисловие господину Миренбургу для моего Рембрандта? Я просил его мне ничего не писать во время моего отсутствия, и вот я не знаю – может Вы и исполнили свое обещание? Ведь Вы сами вызвались и сознали его необходимую уместность; что для меня ужаснее всего – что он Рембрандтоман – вот-вот выйдет, и я как слепой не могу судить, что я дал еврейству, которому хотел отдать лучшее от себя – чуждый, не понимаемый мною перевод!! И Вы, душегубец мой, втянули меня!! А теперь – не вижу, не слышу Вас!.. О, жиды проклятые, зря испортили… вашего Абрумку. Какое, однако, странное случайное совпадение: по еврейскому "крещению" я – Аврум Ицхок-Лейб… На днях думаю с Божьей помощью быть в Берлине, чтобы увидать, что за мое отсутствие сделано по части репродукций и готов ли Ваш портрет, который должен выйти на славу.

…Я дал слово, что все положу "на алтарь отечества" "не жалея живота"… Немалую роль эта деятельность сыграла и в решении моем сюда переехать для художественно культурной работы на пользу еврейских масс… И не кто иной, как Вы, еще прошлой зимой подбивали: "ну, надо начать уже", "пора хоть что-нибудь", "действуйте"… Помните? И верите ли – я все, что можно было, пустил в дело".

Берлин 30 сентября 1922 года.

Пишу Вам теперь – потому что книга готова, уже напечатана. На обложке, которая мною изготовляется, имеется в тексте Ваше имя, и Вы прекрасно знаете, что значит, когда типография ждет. Вопрос идет о том, чтобы Вы сообщили (если Вы от писем открещиваетесь – можно телеграммой), когда можно рассчитывать или когда Вы думаете прислать это вступительное слово, чтобы в соответствии с этим распорядиться ожиданием.

Повторяю Вам, дорогой мой друг, что мне Вам столько и вообще тщетно писать и "не к лицу", и крайне неприятно, ибо я зря бы Вас никогда не беспокоил бы, но Вы сами к жизни вызвали "этот злой дух", Вы и никто другой способствовали уклону моей деятельности за последние несколько лет… Ибо Вы – как и само собою разумеется, были правы… Я пустил в ход машину – все отложил в сторону. И вот, уже имеются не только хорошие, но исключительные результаты в этом роде для альбома и для отдельных стенных картин. А среди них – Мазе и Ваш – небывалые и в Европе даже. Штрук, когда я ему на днях показал оттиски, – ахал, ахал, поздравлял. А Рембрандт (Штрук поражен) вышел на редкость по красоте и изяществу – я ведь о каждом пустяке сам все хлопочу, даю в типографии специалистам "уроки", как воспроизводить, печатать и т.д., и они благодарят. И вот Вы и сами вызвались – ведь Вы меня бранить не можете… Я слишком для этого горд… а Вы поняли, что это нужно для того самого дела, на которое Вы находили необходимым мой и Ваш труд, и на что Вы меня вызывали…

Конечно – Ваше вступительное слово – ибо Вы – заслуженный автор в еврействе – было бы исключительно важно для начатого приобщения еврейства к искусству (или приближения) – и Вы это сами поняли, когда уверяли меня в важности моего очерка, вызвавшись предпослать к нему несколько Ваших слов. Но… на нет и суда нет.

Вопрос, значит, – можно ли ждать Ваше предисловие (или вступительное слово), и тогда телеграфируйте, когда приблизительно можно рассчитывать – или же Вы отказываетесь, и тогда придется вычеркнуть на обложке Ваше имя.

Приблизительно анекдот с "Абрумкой", т.е. со мною, начинает перевоплощаться в жизнь.

И тем не менее, несмотря на мучительные "операции", каким я подвергаюсь в зрелом моем возрасте… Я перед лицом наступающего великого "Йойм Кипура" — обнимаю Вас и желаю Вам счастливого года и "а гит квитл". Все еще Ваш Л.Пастернак.

6.19/XI — 1922. Берлин. Фазаненштрассе, 41.

Л.О.Пастернак – Хаиму Нахману Бялику.

"…Очень, очень интригует меня Ваша статья, как никогда меня ничто так не интриговало! Но то, что Вы меня "предупреждаете", что "ругаетесь" немного – меня прямо начинает тревожить… За что? Про что? Ах, Вы недобрый, злой! Вот бы пример с другого моего друга взять – издателя Штрука – он "во мне души не чает", все "wunderbar", "ausgezeichnet"…

Напомню, кто такой Герман Штрук (Струк), по метрике Хаим Аарон бен Давид. Это немецкий и израильский художник, график и литограф. Родился в еврейской семье. Получил художественное образование в берлинской Академии искусств. Автор теоретической работы по графике – "Искусство гравировки". Создал интересные портреты многих своих знаменитых современников — Генрика Ибсена, Альберта Эйнштейна, Фридриха Ницше, Зигмунда Фрейда, Оскара Уайльда. В годы Первой мировой войны он служит в армии, при Верховном командовании «Ост» (Oberkommando Ost), на Восточном фронте, референтом по делам евреев на занятых германскими войсками территориях – восточной Польше, Литве, Латвии и Белоруссии. Познакомившись в Литве с писателем Арнольдом Цвейгом, Штрук вместе с ним создаёт книгу-альбом «Лики восточноевропейских евреев (Das ostjudische Antlitz. 1915)». Штрук по вероисповеданию ортодоксальный иудей и по политическим убеждениям — сионист. Впервые посетил Палестину в 1903 году. Он является одним из основателей движения «Мизрахи» в религиозном сионизме. В 1923 году художник эмигрирует в тогда британскую Палестину. Был членом художественной академии Бецалель, одним из основателей Художественного музея Тель-Авива.

Леонид Пастернак продолжает письмо: "…Оставляя шутливый тон, расскажу Вам про некую радость, какую мне доставил Штрук своим отношением ко мне. Вы, кажется, видели, как он меня нарисовал… Я должен был чем-то ответить, и сделал с него также офорт-портрет. Мне все некогда было. Наконец он уж должен был уезжать в Палестину. Делать нечего – назначаю день для сеанса, и приноровил так, чтобы принести ему для прочтения моего Рембрандта на древнееврейском, отпечатанном ("свеженьким"). На русском он ведь не может, а мне крайне важно было, чтобы от него, художника и знающего Рембрандта еврея, и на древнееврейском – узнать его мнение. "Читайте, говорю ему, – а я с Вас буду царапать на гравюре холодной иглой (kalte Nadel), чего никогда не делал и вообще только Толстого попробовал в 1905 году. И с тех пор медной доски не брал в руки… И вот он сидел, стал читать, а я рисовал его на непривычной блестящей медной дощечке, что-то чиркал иглой и ничего не видел, кроме блеска меди и будущего своего "скандала"… Словом, около часа времени продолжалось. Выносили к упаковке его вещи, чемоданы, мешали, звали его к телефону. Я ему не верил. Через несколько дней звонит мне, что дощечка отпечатана, великолепные пробные оттиски!! Я не верил и в душе радовался, как дитя. Через 20 минут опять к телефону: "У меня сейчас мой издатель – он в восторге, я ему продал за 100 тысяч марок – вы довольны?" "Вы шутите, издеваетесь?! – Nein, nein – Emes, Emes!" – "Нет, нет – правда, правда". Через минуту со мною уж говорил издатель. Я и виду не подал… Штрук просил меня "держать себя без радости", не подавать виду перед ним… Я подтвердил согласие свое на отпечатание 100-150 оттисков за моей подписью, после чего дощечка отшлифовывается, стирается. Не дурно? Это первый раз в моей жизни "коллега" мой так устроил мне, так хорошо отнесся – оттого я радовался, как дитя, хотя я получал и более значительные суммы"…

Тут не могу сдержаться насчет знаменитого еврейского – "вставить два слова".

"…Еще два слова. Мой Рембрандт ему очень и очень понравился – а его мнение как специалиста мне интересно было. "Es ist fast gedichtet, ich hatte keine Ahnung dass Sie so schreiben" – "Это почти поэзия, я и понятия не имел, что вы так пишете"… Вышел же он у меня действительно сверх моих ожиданий! Очень милый и добрый друг. Он уехал уже. Кланялся и Вам. Ну-с, обнимаю Вас и крепко целую… Не смейте хворать…"

4 марта 1923 г. Хаиму Нахману Бялику

Дорогой друг

Сколько воды утекло с последней нашей встречи. Вы так и уехали, не будучи в состоянии проститься… Я хотел Вам не раз писать, но не прибегал к этому способу, зная, что Вы неохотно отвечаете, и если я в свое время против желания бомбардировал Вас письмами, то это по необходимости издания. Когда миновала "деловая" причина – я перестал тревожить Вас. Между прочим, хотел уведомить Вас в свое время, что я для репродукции Вашего портрета для издания Вашего сделал необходимые ретуши, чтобы вышла прекрасная гелиогравюра, как я обещал Вам и Зальцману, и что я хотел сам быть в той типографии, печатающей по меди, где это должно было печататься. Но Зальцман как-то раз пришел, вернул назад образцы, и сказал, что он отказался вести Ваше издание, и что Вы сообщите о Ваших желаниях, и что с изданием не выяснено. Он всячески просил Вас от издания этого освободить его. Так я до сих пор жду или от Вас или от него распоряжений. И до сих пор от Вас нет никаких сведений. Вы знаете, как я хотел бы доставить Вам радость и всячески быть Вам полезным. С последнего снимка, над которым я работал, можно было бы иметь превосходнейшую гелиогравюру под моим наблюдением, а для других томов, как, помните, я говорил Вам, можно было бы сделать еще пару набросков с Вас – "за работой" и т.д., как это бывает – в разных томах разные моменты. Когда приедете – обсудим. Вообще, как здоровье Ваше – сколько лет, сколько зим – не виделись, не беседовали. Думал, к юбилею приедете. Да! Как нашли Вы мои строки в "Haolam"(журнал "Мир") – меня возмутили эти пустословия, "parole, parole et parole -, слова, слова – как в Гамлете. Надо, чтобы стали относиться иначе к еврейскому писателю. Но об этом поговорим в другой раз – а я от души желал бы Вас увидеть в этой идеальной обстановке. Это ужасно – двадцать раз обещал мне (издатель) принести "Рембрандта" в переплете и альбом мой, чтобы Вам отослать "от автора", и все ждет "оказии", так как альбом такой величины нельзя, а нужно посылкой. Что же. И до сих пор еще не готовы переплеты! Ах, я во многом стал пессимистом… Да! Монография с репродукциями моими идет черепашьим шагом – видно, это обычный ход всего!..

Итак, две переписки – отца с Бяликом и сына с двоюродной сестрой Ольгой Фрейденберг.

Насколько различна по своему духовному насыщению и спорности умозаключений переписка поколения отцов и детей, прозябающих в жестоких тенетах "диктатуры пролетариата".

ПИСЬМО "КАРАСЯ-ИДЕАЛИСТА"

Борис Пастернак пишет Фрейденбергам.

"Дорогая тетя Ася! Я только хотел поблагодарить Вас и Олю за Ваши письма и незаметно с Олею заболтался. Страшно рад нашему единодушью, сложившемуся в разных городах, без уговора, по взаимно неизвестным причинам и в несходных положеньях. Названная истина составляет правоту строя и временную непосильность его неуловимой новизны. Какой-то ночной разговор девяностых годов затянулся и стал жизнью. Очаровательный своим полубезумьем у первоисточника, в клубах табачного дыма, может ли не казаться безумьем этот бред русского революционного дворянства теперь, когда дым окаменел, а разговор стал частью географической карты, и такою солидной!

Но ничего аристократичнее и свободнее свет не видал, чем эта голая и хамская и пока еще проклинаемая и стонов достойная наша действительность. – Ваша, тетя, правда. Это я по поводу керосина, что Вы папе написали или хотели написать. Крепко Вас и Олю обнимаю, Зина целует и благодарит за память".

Эфраим БАУХ |  Поговорим "за погромы" в Одессе

Напоминаем: позиция авторов рубрик "Автограф" и "Колумнистика" может не совпадать с мнением редакции.

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий