Одно рукопожатие до Альберта Эйнштейна

ОЧЕРЕДЬ

 «Дается – таково учения смирения. Но говорю вам, вы любители довольства: берется и будет все больше браться от вас». Ф.Ницше, «Так говорил Заратустра»

Что в очередях нужно стоять, мы все знали с детства. Что очередь иногда можно купить, тоже было известно. Что можно купить очередь на свободу, поражало. До сих пор мы знали, что социализм – это совокупность очередей, или одна большая очередь, ведущая, конечно, к светлой цели – к коммунизму. У нас, таким образом, был безошибочный критерий: общество, в котором есть очереди — это общество, у которого есть цель. Страны, в которых очереди ликвидированы, совершенно бесперспективны.

Сизиф в трактовке Альбера Камю преодолел распространенный предрассудок. Он снял с себя наказание, увидев смысл в абсурде. Камень, который сваливается перед самой вершиной, очередь, которая кончается перед самым носом, нескончаемая работа по поднятию камня, нескончаемое стояние в очередях – в этом есть глубокий потаенный смысл, не понятный бесперспективному обществу. Смысл в том, что поднятие камня, стояние в очередях – и есть сама жизнь, способ жизни, modus vivendi. В повестях и рассказах социалистического романтизма нас неверно приучили к тому, что очереди могут прекратить существование, что мы переживаем временные трудности. Но, как и миф о загробной жизни, миф о конце очередей, был религиозным предрассудком развитого социализма. Никогда очередь не должна была окончиться, ибо вместе с очередью окончился бы и социализм. Очередь казалась социалистической экзистенцией и играла руководящую роль в жизни советского человека. Она была первичной ячейкой советского общества. Не партийные, профсоюзные ячейки составляли основу общества, а очередь. Несмотря на видимые разногласия между ее членами, очередь была единой и патриотичной. Она могла покритиковать отдельные недостатки, но по существу она была глубоко ЗА. Основной закон очереди – справедливость в соблюдении очередности. Очередь была продолжением собрания другими средствами. Явка всюду обязательна. В очередях люди стоя отдыхали от собраний, а на собраниях сидя отдыхали от очередей. Социалистическая сознательность заключалась в глаголах очередей. Советские люди вместо «продаются» говорили «дают», вместо «покупаю» — «беру». Капиталистическая купля-продажа заменялась социалистическим взятием-даванием.

«Дают – спасибо, берем. Не дают – обойдемся – значит, не могут дать. Во время войны было хуже».

Несмотря на то, что газета «Известия» ежемесячно сообщала о неизменном курсе рубля, язык очереди свидетельствовал об инфляции: ведь важно, что дают, но не важно, почем, ведь уже нельзя купить, а можно лишь достать, то есть купить за любые деньги.

Об очередях не сообщали в газетах и не передавали по радио. То, о чем не сообщали, в сущности, не существовало. При социализме не было автомобильных катастроф, обвалов в шахтах, пожаров на заводах, крушений поездов, трамваев и самолетов, землетрясений и наводнений. При социализме не было ни стихийных бедствий, ни бедствий запланированных. Если в СССР дули холодные ветры, то они приходили с Запада. Оттуда же шли импортные холодные течения и циклоны. Если дули горячие ветры, их называли афганцами. Если случались организованные хищения социалистической собственности, то их авторы оказывались носителями еврейских фамилий. Насколько легче жить человеку, на которого не сваливаются постоянно и со всех сторон сообщения о катастрофах и преступлениях. Его жизнь спокойная, эпичная, и упорядоченная в очередях. Когда советские люди пели «Мы наш, мы новый мир построим!», то имелся в виду мир справедливых очередей. Очередь же на свободу была несправедливой, ибо вела к свободе от очередей. Эта очередь отрицала самое себя. Ее надо было упразднить. И эмиграцию прекратили.

Через восемь лет после моей репатриации в Израиль, в разгар перестройки в СССР, мой отец, глядя из Москвы, писал мне: «Эмиграции не будет, ибо все, кто хотел уехать, уже уехали». Он был прав: из СССР стали эмигрировать те, кто не хотел уезжать. Эти были сотни тысяч обеспокоенных перспективами новой жизни. Из дореволюционной погромной России уезжали те, кто не хотел покидать родные места. Русским евреям все было незнакомо и неудобно в США: язык, нравы и обычаи. Прошли годы, и бывшие русские евреи стали американцами. Из Германии 1937 и 1938 годов уезжали те, кто не желал расставаться с привычной жизнью. Только после опубликования закона, по которому «евреи — не немцы», на пустынный, заболоченный и нецивилизованный Восток хлынули высокообразованные европейцы еврейского происхождения из Германии. В 1930-х годах в Палестину приезжали немецкие евреи, которым все было дорого в Германии и чуждо на Востоке. Они стали частью израильского общества. Среди них мог бы быть Альберт Эйнштейн, но он избрал США, Принстон, где познакомился с героем этого очерка, уроженцем Америки и сыном евреев-беженцев из России, о котором речь впереди.

ИЗМЕННИК РОДИНЫ

Мой бывший сотрудник, доктор физико-математических наук, будущий член-корреспондент АН УССР, будущий депутат Верховного Совета СССР, будущий председатель Комитета по науке и технике Украины, пытавшийся в восьмичасовой беседе отговорить меня от отъезда в Израиль, добился обратного эффекта. Он поведал мне о том, что процентная норма для евреев – не дискриминация, а правильная политика регулирования отношений между национальностями в многонациональной стране: процент поступивших в вузы евреев не должен превышать процент евреев среди населения. Он подпадал под определение «умеренного антисемита» Жана-Поля Сартра, данного в его «Размышлениях о еврейском вопросе» (1944):

«Умеренный» антисемит — это вежливый человек, мягко говорящий вам: «Лично я совсем не испытываю ненависти к евреям. Просто я считаю, что в силу таких-то и таких-то причин следовало бы ограничить их участие в жизни страны».

И это он сообщил мне после того, как я рассказал ему историю преследований моего отца и моей тети как евреев в качестве одной из причин моего отъезда. Он говорил, что советские евреи не воевали и не гибли во Второй мировой войне. Это он сообщал мне, дядя которого погиб в 1941 году в боях в Эстонии. Сотрудник был старше меня. По его рассказу, после войны евреи были в голодном Киеве заместителями директоров продуктовых магазинах и были всем обеспечены тогда, как украинцы жили впроголодь. Многие киевские евреи не смогли попасть в замдиректоры продуктовых магазинов, так как им не требовалась еда – они были убиты нацистами и их украинскими сотрудниками.

Директор института физики, член-корреспондент Академии Наук УССР вызвал меня на беседу по поводу моего заявления об отъезде в Израиль и сообщил мне, что я — изменник родины. Как заместитель главного редактора «Украинского физического журнала» он принял решение изъять из готовящегося номера журнала принятую туда в печать мою статью. Директор объяснил, что статьи предателей родины не могут быть опубликованы в отечественных журналах. За 30 лет до этого был уничтожен набор принятой в печать книги моего отца- «космополита» о датском писателе Мартине Андерсене Нексё. Упомянутый сотрудник сказал, что своим отъездом я наношу вред и евреям, ибо ни один из них не будет принят теперь даже им, «прогрессивным» человеком, на работу. Он воспринимал евреев как заложников, несущих коллективную вину друг за друга, а меня представил врагом евреев, навредившим им своим отъездом. Он говорил, что СССР находится в сложном положении и что мой шаг он воспринимает как дезертирство, как вражеский поступок. Я почувствовал, что вполне вписываюсь в его видение евреев во время и после войны: евреи избегали фронта, евреи — антипатриоты. Он инкриминировал мне именно то, что было статьей обвинения моего отца и моей тети за 30 лет до этого. Круг замкнулся. Моя иммиграция в Израиль была легальной, хотя я и удостоился звания «изменника родины». Это звание я получил по праву, ибо действительно был изменником той родины. Я не считал СССР своей родиной, невзирая на факт рождения там. Когда я пересекал границу СССР, то повторял про себя строчки из стихотворения М.Ю.Лермонтова:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ.

На работе меня назвали предателем родины. За 30 лет до этого так же назвали моего отца. В той стране предателем мог оказаться любой – тот, кто любил родину, как мой отец, и тот, кто не любил ее, как я.

Я рассказал, как оказался врагом народа и изменником родины. Осталось пояснить, как я стал контрабандистом, некоторое время побывав в шпионах.

Читать далее: начало, окончание