Фрагмент повести «Так говорил Клецельбоцель»
Михаил ФРЕНКЕЛЬ
…Неожиданно из темноты появились неясные фигуры. Они материализовались в свете костра, и перед Гоудом предстали мужчина лет сорока и похожий на него лицом худощавый подросток. Очевидно, отец и сын. Давно не мытые волосы на голове папаши торчали во все стороны, а глаза были красны.
— Суп готов? — не поздоровавшись, ворчливо спросил мужчина.
— Это Шлим, муж моей сестры, — пояснил Гоуду хозяин. — А это его сын Ботник. Шлим неутомим в чтении святых манускриптов и продолжении рода. Они женаты двенадцать лет, и у них уже девятеро детей. Ботник старший, он уже тоже день и ночь сидит над священными текстами. Я было хотел его понемногу учить разным наукам, но Шлим против. Так мальчик ничего, кроме рассказов о божьем промысле, и не знает.
Тем временем гость подошел к котлу и бесцеремонно приподнял крышку. Лицо его вдруг побледнело, и голос сорвался на режущий слух визг:
— О, святотатец! Мало того, что ты женился на девке из чужого племени, так ты еще и нарушаешь святые заветы! Ведь сказано: «Не вари барашка со степными травами». О, несчастный грешник, это из-за таких, как ты, случился Большой разгром!
При этих словах лицо Элишера налилось багровой краской.
— Что-о-о? — взревел Элишер и вскочил на ноги.
Подлетев к Шлиму, он схватил его своей здоровенной ручищей за горло. Глаза родственничка чуть не вылезли из орбит. Дело приобретало нехороший оборот, и чтобы успокоить ситуацию, Гоуд стремительно выбросил в сторону дерущихся ладонь. Как всегда, психогипноз подействовал безотказно. Элишер выпустил жертву из рук.
— Успокойтесь! — повелительно произнес Гоуд. — Еще не хватает, чтобы вы поубивали друг друга.
А подумалось другое.
…Страшные события, именуемые идами Большим разгромом, в летописях твитсов и хуртов назывались Трехлетней войной за свободные территории. На самом деле территории, из-за которых разразилась кровавая бойня, случившаяся за десять лет до появления Гоуда на Терре, были вовсе не свободными. На них жили и твитсы, и хурты, и иды. Свободными эти земли хурты хотели сделать от твитсов, а твитсы – от хуртов. И, само собой, и те, и другие — свободными от идов. Часть территорий издавна принадлежала республике твитсов, а другая — империи хуртов. У идов же своей страны не было, они жили в обоих государствах и поэтому собственного войска не имели. Это и стало роковым для них. Хурты и твитсы, устраивавшие кровавые сражения с последующим поголовным кастрированием и избиением плененных врагов, попутно никогда не забывали учинять разгромы в селениях идов. Даже не испытывавший особых симпатий к идам твитский летописец Серун Правдивый вынужден был упомянуть в своих писаниях об ужасах, творившихся во время набегов на поселения идов. Гоуд, читая летопись, обратил внимание на то, что особо зверствовали во время разгромов не регулярные войска, а бродячие ватаги, не отягощенные никакими идеями, кроме грабежа и насилия. Гоуд разумом понимал, почему творилась эта кровавая каша, но сердцем так и не уразумел, как могли человекоподобные существа с диким воем набрасываться на своих знакомых из соседнего поселения, с которыми бок о бок прожили немало лет и имели самые тесные деловые и личные контакты. Разбойники поджигали дома, разбивали головы младенцев об дверные косяки, вырезали из животов беременных женщин плоды и гоняли их ногами в дорожной пыли…
Кровавая вакханалия продолжалась три года, пока палачи сами не устали от чинимых ими зверств. В этой резне погибла почти половина всех идов, живших на Терре…
Элишер медленно пришел в себя и хрипло выдохнул:
— Я его убью. Они талдычат, что резня случилась из-за того, что в годы, ей предшествовавшие, мы мало и плохо молились Богу.
— Да, да! — тоже придя в себя, вновь завопил Шлим. — Великий Клецельбоцель не простил вам неверия. Если бы ты и такие, как ты, не возились с этим дурацким водопроводом, не гонялись за овцами и баранами, не мастерили всякие телеги, не выращивали плоды, а, как мы, день и ночь сидели за святыми книгами, то беда бы миновала нас. О, великий Клецельбоцель! — голос Шлима стал еще визгливее. — Вразуми их, помилуй и спаси нас!
«А что бы ты и твоя семья ели, если бы не те, кто сеял и пахал?» — с грустной иронией подумал Гоуд.
В это мгновение, видно разбуженный воплями и криками, из кустов вышел славный белоснежный котенок. Завидев его, Шлим, сложив руки на груди, стал истово кланяться священному мяуку и бубнить молитву о ниспослании встреч со святыми существами. Закончив ее громкими криками, он вдруг приветливо, как ни в чем не бывало, взглянул на Элишера и деловито спросил:
— А побольше супу можно?
Элишер в ответ только махнул рукой, и стоявший позади него работник подал Шлиму несколько котелков.
Взяв их, Шлим, не поблагодарив хозяина, вместе с сыном побрел из стана, одарив по дороге недобрым взглядом молодую женщину, вышедшую из дома с ребенком на руках.
Она была необычайно красива. Женщины твитсов вообще были очень хороши.
— Твоя дочь? — неосторожно спросил Гоуд у Элишера.
— Жена, — ответил тот. И как-то странно вздохнул.
— Ай да молодец! — рассмеялся Гоуд.
— Это не я молодец, а она, — сказал Элишер и поведал гостю историю и простую, и довольно необычную.
— Лет восемь назад ко мне пожаловал придворный твитский летописец Серун Правдивый. У него развилась редкая болезнь мышечных тканей. Лекари герцога твитсов с ней справиться не могли. Вот Серун и пришел ко мне просить дать ему сбор трав. Он знал, что мне удается лечить такие хвори. Летописец готов был заплатить за травы. Он принес кошель золотых монет. Я дал ему траву, рассказал, как ее заваривать и как принимать, и сказал, что денег за лечение не беру. Так мне велел Господь. Серун очень обрадовался, а я пригласил его к обеденному столу. И вот во время трапезы он, видимо, желая сказать мне что-то хорошее, сообщил, что сейчас трудится над манускриптом о войне за территории и опечален тем, как много в те годы убили идов. Однако к тому времени он выпил уже несколько кубков хмельной настойки и поэтому неожиданно завершил свою тираду словами: «Но иды во многом сами виноваты, потому что их купцы предлагали твитсам и хуртам слишком малую цену за урожай».
Я возразил ему, что если бы даже это было и правдой, хотя вопрос очень спорный, то все склоки вокруг цен не могут ни в коей мере оправдать зверских убийств женщин и детей. И тут он, икнув, ответил: «Ну почему же! Люди рассердились и не сдержались». Помню, у меня тогда стали дрожать руки. Я не укротил гнев и приказал своим работникам отобрать у него траву и вышвырнуть за пределы стана…
А примерно через год мне доложили, что пришли две женщины и просят, чтобы я с ними поговорил. Я в тот день долго объезжал поля, проверял устройства для орошения. И под вечер устал, потому отдыхал в комнате, где горел только один светильник. Не хотелось ни с кем общаться. Но я все же решил принять посетительниц, ведь они, наверное, проделали неблизкий путь.
Они вошли. Одна, закутанная в темное покрывало, осталась стоять у двери. Другая, уже немолодая, рыхлая, с одутловатым лицом, подошла ко мне поближе.
— Я — жена Серуна Правдивого, — сказала она. — Муж сильно болен, не может ходить. Он просит простить его и дать траву. — С этими словами она вынула из складок одежды уже знакомый мне кошель с золотыми монетами, который был намного толще, чем год назад.
— Нет, — сказал я, — уходите!
Тогда она встала на колени и повторила просьбу.
Но я вспомнил разговор с ее мужем, и меня обуяла ярость. Я вновь велел ей удалиться.
Женщина тяжело поднялась с колен и, повернувшись к той, что все еще стояла у двери, что-то негромко произнесла. Фигура в покрывале приблизилась к огню. Первая из просительниц резким движением сорвала с ее плеч покрывало… И передо мной предстала совершенно нагая красавица, почти девочка. Но более всего меня поразило не ее удивительное очаровательное лицо, а глаза, наполненные ужасом и мольбой.
— Это моя племянница. Раз ты денег не берешь, возьми ее за траву в наложницы или рабыни, как тебе угодно, — сказала жена летописца.
Я еще раз взглянул в глаза девочки (оказалось, ей тогда было четырнадцать лет), и ярость моя прошла.
— Ладно. Я дам тебе траву. А наложниц мне не надо. Переночуйте со служанками, а утром уходите…
— Женская половина дома у меня тогда в общем-то пустовала, — сказал Элишер.
— Ты был старый холостяк? — удивился Гоуд.
— Нет, жена ушла от меня. Хорошо, что детей у нас не было.
— Ушла от такого мужчины?
— Должно быть, правы поэты: любовь — страшная сила. А у нас с женой не было любви. Мы одногодки, нас сосватали в десять лет. Ее звали Рийя. Она была дочерью моего дяди. Мы росли вместе, и когда нам исполнилось восемнадцать, нас поженили. Мы жили спокойно и дружно. Но однажды в пустыне поднялась буря, и к нам, спасаясь от нее, на постой попросился небольшой отряд хуртов.
Песчаная буря в тот раз бушевала долго. А когда через много дней успокоилась, жена пришла ко мне и сообщила, что уходит вместе с командиром отряда. Сказала спокойно, глядя мне в глаза, что у них случилась вспышка любви, с которой они совладать не могут. «Прости», — молвила она. И, поцеловав меня в щеку, ушла. Драгоценности, которые дарил жене, я с удивлением обнаружил на следующий день в шкатулке в ее комнате. Она ничего с собой не взяла, кроме одежды. Что поделаешь, любовь…
Элишер встал, подошел к костру и открыл крышку котла.
— Кажется, готово, — сообщил он. — Подходите, берите тарелки.
После вкусного и сытного ужина Элишер продолжил рассказ.
…Когда жена летописца с племянницей удалились, я не раздеваясь лег в постель и мгновенно уснул.
Рано утром меня разбудили отчаянные женские крики. Выйдя на крыльцо, я увидел, как старшая гостья безуспешно пытается догнать убегающую от нее и отчаянно кричащую племянницу. Увидев меня, девушка вскочила на крыльцо и обхватила мои колени руками:
— Господин, спасите! Она все равно продаст меня какому-нибудь работорговцу. А я не хочу в рабыни. Я хочу учиться собирать травы.
Сердце мое дрогнуло.
— Уходи! — сказал я толстой тетке. — Уходи! Я принимаю твою плату за траву.
Заискивающе улыбаясь и кланяясь, жена летописца попятилась к воротам стана.
Санна, так звали мою новую работницу, оказалась очень смышленой. А главное — у нее проявилось особое чутье на травы. Она легко научилась распознавать их и быстро запомнила, когда какую траву нужно собирать. Я научил ее готовить разные сборы, объяснил, какие из них лечат ту или иную хворь. Она все ловила буквально на лету. И со временем стала одной из лучших моих помощниц. Мы с ней очень подружились. М-да, подружились…
Где-то года через три, во время очередного противостояния светил, пустыня словно взбесилась и пошла на нас в атаку. Плантации засыпало летящим со всех сторон песком, водоотводы лопались, как тонкие стебельки. Я вырос в пустыне и с юности привык стойко встречать все ее неожиданное коварство. Но на этот раз напряжение и беспокойство не покидали меня. Несколько суток подряд мы спасали все, что можно было спасти. Наконец буря немного улеглась. Вернувшись в стан за полночь, я, едва раздевшись, прилег на ложе. Было задремал. Вдруг в дверях появился кто-то с зажженной свечой в руке.
— Санна? Тебе чего?
— Учитель, я приготовила из трав новый напиток. Он успокаивает и возвращает силы. Вот, выпейте!
Санна протянула мне чашу. Запах у напитка был сладкий.
— Пожалуйста, выпейте, и я с вами.
Санна сделала несколько глотков и протянула чашу мне. Я пригубил. Понравилось… Большими глотками выпил напиток до дна.
— Мне все еще немножечко страшно, — прошептала Санна. — Можно, я здесь у вас на краешке ложа пару минуток полежу?
Я вдруг ощутил, что погружаюсь в какое-то странное состояние. И разрешающе махнул рукой.
— Ну, полежи, если хочешь.
А ночью мне снился странный сон. Настолько интимный, что рассказать его вам не могу. Или не снился…
Проснулся я оттого, что кто-то приятно сопел мне в ухо. Открыл глаза и увидел лежащую у меня на груди обнаженную юную женщину. Она тоже разомкнула веки и нежным голоском спросила:
— Учитель, ты честный, верующий в Господа человек?
— А что, если да?
— Тогда ты обязан на мне жениться, — прощебетала она и хитро улыбнулась.
…Элишер немного помолчал. А потом добавил:
— Теперь у нас трое сыновей. Тот, что у нее на руках, — младший. Но она говорит, что нам останавливаться рано, и «успокаивающий» напиток готовит снова и снова…
Когда утром, хорошенько подкрепившись, Гоуд и Онир, тащивший на себе здоровенный тюк с травами, покидали стан, Элишер и Санна еще долго махали им вслед.
«Надо будет под каким-нибудь предлогом возле их стана поставить боевой пост, — подумал Гоуд. — Конечно, и твитсы, и хурты ходят сюда за травами, и Элишер им нужен. Но кто его знает, что может прийти в голову какому-нибудь тупому злодею? Да, обязательно установим пост…».
