В девяностые мы учили иврит, привыкали к новым реалиям, но главным нашим навыком стало умение смеяться над собой и окружающим абсурдом
В 90-х годах имена людей превращались в настоящие приключения для языка.
Новые репатрианты пытались привыкнуть к жизни в стране, а местные жители — к новым лицам, фамилиям и звукам, которые порой противоречили законам фонетики и здравому смыслу.
Поначалу это было похоже на квест "угадай, как правильно зовут соседа".
Татьяна превращалась в Тютюну, Светлана — в Савляну, а Фёдор…
Ну, Фёдору вообще лучше было не представляться по телефону.
Наши тоже не оставались в долгу.
Фамилия "Барзилай" переиначивалась как "бразилай" (бразилец), "Бен Зино" в "бензин", а "Бен Хемо" в "Бен Хмо".
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Со временем всё утряслось. Мы привыкли к именам, произношению, акцентам и параллельно выучили иврит настолько, чтобы уже издеваться друг над другом профессионально.
Некоторые, не выдержав многолетнего давления судьбы, меняли фамилии на ивритские. И, если честно, я их прекрасно понимаю.
Попробуйте сохранить душевное равновесие, если ваша фамилия — Махараджа, Гробокопатель, Дратва или Шлагбаум.
А если вам повезло родиться Кукишем, Мудаком или Брехуном, то чувство юмора входит в обязательный пакет документов ещё при получении свидетельства о рождении.
Но настоящие титаны выдержки — это, конечно, Пукман и Сралис.
Представьте себе очередь в поликлинике.
— Адон Сралис, бевакаша!
И всё. Приём можно заканчивать. Врач смеётся, медсестра смеётся, пациенты смеются. Один только господин Сралис грустно вспоминает прадеда, который когда-то отказался менять фамилию из принципа.
В общем, девяностые научили нас трём важным вещам: терпению, чувству юмора и тому, что выбирать фамилию ребёнку всё-таки нужно с некоторой оглядкой на будущее…
Один мой босс из больничной кассы, известный доктор и великий мудрец по совместительству, решил дать мне ценный урок жизни:
— Израильтяне будут опасаться идти к доктору с таким… непривычным именем и фамилией. У нас любят американские имена и короткие фамилии.
И тут он, с важным видом, протянул мне рецепт успеха:
— Возьми себе имя Юджин. А фамилию — Шемеш. Доктор Юджин Шемеш! Очередь пациентов тут же выстроится до Тель-Авива!
Я посмотрел на себя в зеркало и, честно говоря, слегка посочувствовал человеку, который вообще это придумал:
"Тогда уж лучше — Джеймс. Джеймс Бундт, агент два нуля.… Какой я, нахер, Юджин Шемеш!"
Я не удержался и захохотал.
Заразительно, знаете ли.
А уважаемый доктор с важным лицом, видимо, впервые в жизни почувствовал себя оскорблённым.
В общем, Юджин Шемеш в Израиле так и не появился. А Джеймс Бундт — ну, в моих мечтах он точно работает по ночам, спасая пациентов и разрушая стереотипы…
В другой клинике работала грузинская уборщица Лиля.
Не то чтобы она плохо знала иврит.
Она вообще плохо знала концепцию языка как такового.
Русский у неё существовал лишь как набор странных звуков, исковерканных до неузнаваемости.
Когда меня просили перевести её гневные тирады, я только разводил руками:
— Я пытался, но кажется, это… совсем невозможно.
Все удивленно спрашивали:
— Док, ты что, русский забыл?!
Я терпеливо объяснял:
— Нет, друзья, Лиля думает, что говорит по-русски. На самом деле — это какой-то отдельный диалект под названием "Лильянский".
Но настоящий талант Лили раскрывался в другом — она была непревзойденным мастером по переименованию сотрудников.
Секретаршу Инбаль она звала "Ебаль".
Каждый раз, когда она громогласно кричала через всю клинику:
— Ебаль! Еба-а-аль!
Русскоязычная часть персонала складывалась пополам от смеха.
Израильтяне при этом ничего не понимали, но на всякий случай тоже начинали смеяться.
Со временем процесс стал необратимым.
Таль превратилась в Тлю.
Эуд — в Юда.
Айяла — в Юлу.
Кто бы мог подумать, что обычная клиника превратится в живой словарь альтернативного языка!
Честно говоря, Лиля могла бы сделать карьеру в стендап-комедии: её словарный запас был смесью Эллочки-Людоедочки, инструкции к микроволновке и тайных заклинаний…
В те времена в северных отделениях нашей больничной кассы работало всего два "русских" врача: я и мой друг, тоже Вадим.
И, как ни странно, мы оба выполняли абсолютно одинаковый вид лечения.
Для местного населения такой объём совпадений оказался непосильным.
После недолгих размышлений они пришли к единственно возможному выводу: это не имя, а медицинская специализация.
Они приходили в клинику и спрашивали:
— А кто у вас работает вадимом?
Мы с другом только перезванивались и, хохоча, представляли, как в справочнике клиники "вадим" числится между гинекологией и проктологией.
Скоро он даже предложил:
"А давайте сделаем дипломы — "Сертифицированный Вадим"! Или, как вариант, официальные справки на осуществление вадимической деятельности"…
В середине 90-х мне довелось поработать в Хайфском Институте Усовершенствования врачей.
Когда-то я сам проходил там курс перед получением лицензии и смотрел на это место как на храм медицинской науки.
А потом поработал… и понял, что это скорее "тренажёр для выживания".
Смена — с восьми утра до восьми вечера. В середине часовой перерыв — ровно столько, чтобы успеть перекусить, выпить кофе и выкурить пару сигарет.
Но, надо признать, коллектив там подобрался интернациональный и весёлый, поэтому работать было приятно.
В один из зимних вечеров, когда длинный рабочий день уже заканчивался и между мной и свободой маячил лишь один, последний пациент, в кабинете раздался звонок.
Звонили из офиса клиники.
Усталая секретарша Далья сказала:
— Доктор, твоя последняя пациентка пришла, но я не могу открыть ей карточку.
— В смысле? — удивился я. Долгожданное свидание с ужином и душем явно откладывалось…
— Нужен переводчик, она не знает иврит.
— Окей, уже иду! — отозвался я, кладя трубку.
Я был единственным русскоговорящим в коллективе и привык спасать ситуацию.
Но у стойки меня ждала не "русскоговорящая бабушка из Одессы", как я надеялся, а эфиопская женщина средних лет в национальных одеждах, с марлевой чалмой на голове.
Я посмотрел на неё.
Она посмотрела на меня.
Мы оба сразу поняли, что разговора не получится.
Я поздоровался, в ответ она лишь кивнула и заулыбалась.
— Иврит — ноль! — радостно объявила Далья, словно сообщала о выигрыше в лотерее.
— И что ты хочешь? Чтобы я перевел с амхарского?! — ядовито осведомился я.
— Хотя бы попытайся, прежде чем мы отправим ее домой! — резонно предложила свою железную женскую логику Далья.
Кстати, вы замечали, что когда разговариваешь с человеком, который тебя не понимает, голос автоматически становится громче? Словно думаешь: "Ну если я крикну, он точно поймёт!"
Так и я, громко и по слогам, гаркнул:
— ДО-БРЫЙ ВЕ-ЧЕР! КАК ВАС ЗО-ВУТ?
Женщина только хлопала глазами, улыбалась и выглядела так, будто ей нравится шоу.
— Имя? Фамилия?
Очередной взмах ресницами.
Я почувствовал, что переговоры зашли в тупик…
— Имя, сестра, имя! — воспроизвел я цитату уже на русском, в тайной надежде на то, что она выкрикнет "Герцог Бэкингеммм!"
Тут, видимо, от неожиданности, она приоткрыла рот и тихонько пропищала:
— Аминанна!
— А фамилия? — с надеждой спросил я.
— Аминанна! — ответ был получен с той же интонацией.
— И что я должна записать? — зачесала затылок Далья.
— Пиши: имя — Аминанна, фамилия — Аминанна.
— Аминанна Аминанна?! — усомнилась она.
— У них так бывает! — уверенно соврал я, как будто был главным специалистом по африканской ономастике.
— А номер удостоверения личности? — мстительно, с победной ухмылкой, спросила Далья.
— Всё, дальше сама! Я не могу за тебя делать всю твою работу! — героически отступил я, глянув на часы.
Естественно, пациентку в итоге отправили домой и попросили в следующий раз прийти с переводчиком.
А я подумал:
"Институт усовершенствования, главный предмет — умение делать вид, что всё в порядке…."
Но если уж касаться проблем с именами…
Однажды в нашу клинику пришёл репатриант из Узбекистана.
Член семьи своей еврейской жены.
Ну а мне, как обычно, выпала почётная миссия переводчика.
Пациента звали… приготовьтесь…
Худайбердиев Розыкул Рахимович.
Когда он представился, мне показалось, что он не назвал имя, а продекламировал начало национального эпоса.
Далья уставилась на меня глазами размером с блюдца:
— Как мне это записывать? Какими буквами? И где у него имя, а где фамилия?
— Попроси удостоверение личности и перепиши, — дал я мудрый совет.
— Он его не взял! — трагично вздохнула Далья. А потом добавила от души: — Поц!
Кое-как, с потом и слезами, мы справились с транскрипцией.
Но тут пациент, сияя, сообщил:
— У меня есть страховка!
— Номер? — обрадовалась Далья.
— Не помню…
Ну а как иначе?
Человек-проблема восседал в кресле, как шах в тронном зале, и с азиатской коварностью радостно наблюдал за суматохой вокруг себя.
Далья дозвонилась в страховую, и я стал свидетелем диалога:
— Шалом! Мне нужно проверить наличие страховки у пациента.
— Имя?
— Ты хорошо сидишь? Будет непросто…
— Давайте имя!
Далья медленно и с выражением начала проговаривать:
— Ху-дай-бер-ди-ев… Ро-зыкул… Ра-хи-м…
Я ясно представил, как на другом конце провода у бедного клерка закипает мозг, начинает исходить пар из ушей, и он задаётся вопросом, где именно его жизнь свернула не туда…
— Повторите ещё раз, пожалуйста…
— А я предупреждала! — радостно хихикнула Далья.
— Это что, индейское имя из кино?! Дайте лучше номер удостоверения!
— Он его не взял и не помнит!
— Поц!
— И я так сказала!
Я уже не мог сдерживаться и булькал от смеха прямо в Дальино ухо.
— В чём проблема? — важно спросил Худайбердиев, поправляя одежду.
— Они просто не привыкли к длинным русским именам и фамилиям, — попытался я сгладить.
— Дикари! — обиженно фыркнул Розыкул Рахимович.
Тут я уже выскочил в коридор, потому что рисковал просто лопнуть от смеха.
А вишенкой на торте оказалось то, что никакой страховки у него, естественно, никогда и не было…
Подведу итог.
В девяностые мы учили иврит, привыкали к новым реалиям, но главным нашим навыком стало умение смеяться над собой и окружающим абсурдом.
Без этого интеграция точно бы не состоялась.
Вся та эпоха сводилась к простому правилу: фамилии и акценты забываются, а вот хорошие шутки — остаются.
Именно юмор спасал нас лучше всякой страховки — и это правило остаётся верным до сих пор.
