120 лет назад родился Вениамин Львович Зускин
Давид ШИМАНОВСКИЙ
Моя довоенная соседка тетя Броня говорила о нем с пиететом: «Дос из а гройстер идишер шпилер фун Мóсквэ!» А я, захлебываясь от восторга, просвещал сверстников: «Зускин – это же тот самый Пиня из „Искателей счастья“!» И цитировал общеизвестные реплики «короля подтяжек» из любимого кинофильма. Откуда мне было ведать, что потрясающему актеру с амплуа еврейского комика вслед за великим трагиком Михоэлсом – его другом по жизни, учителем и партнером по сцене – суждено стать жертвой кровавого сталинского террора. Годы спустя я многое узнал о творческой биографии и трагическом финале жизни этого выдающегося деятеля еврейской и мировой театральной культуры.
Младые лéта лицедея
Его отец Лейб Зускин хотел заниматься науками, любил литературу, но дед заставил его стать потомственным портным. Окончив Дрезденскую академию мод, Лейб вернулся в родной Поневеж Ковенской губернии (ныне Паневежис, Литва). Женился на Хае-Ривке (в девичестве Сипель), и 16 апреля 1899 г. у них родился сын Вениамин (Биньо́мен). Вечерами папа читал своей семье из восьми человек рассказы Шолом-Алейхема, оттеняя смешные моменты дискантом, а драматические – густым басом. Был он человеком добрым и создал благотворительное общество «Помощь для бедных и больных евреев». «Отец многодетного семейства, сам в постоянных заботах, он, понятно, не имел возможности как следует отдаться этому делу и потому очень страдал, – вспоминал Вениамин Зускин. – Когда я подрос и научился писать, папа усадил меня за толстые книги общества, и мне приходилось каждый день по нескольку часов записывать прихожан, которые нуждаются в бесплатных лекарствах, и выдавать им талоны в аптеки и к врачам».
Но самое почетное место в доме занимал тот самый дедушка, оставивший в характере внука глубокий след, который позже помог ему блестяще исполнить этюд на вступительных экзаменах в театр и проявился во многих его сценических образах. Этот портной-патриарх был своеобразно одаренным человеком. Он любил свое ремесло и при раскрое одежды напевал еврейские «лиделах». Был остроумен и великолепно пародировал окружающих. Его подвижность, мимику, чувство юмора и ритма унаследовал внук Вениамин. Мама Рива даже жаловалась мужу, что «старик портит ребенка своим шутовством и кривлянием».
Веня свободно владел родным идишем, литовским и русским языками, прекрасно знал обычаи и нравы местечковых жителей. «Все детство я жил не столько моими личными переживаниями, сколько переживаниями еврейской бедноты нашего города, – рассказывал Зускин. – И с детства я не оставлял мысли о поступлении на еврейскую сцену». Смышленому мальчику не было и пяти лет, когда его отдали учиться в хедер, где он легко осваивал азы иврита и иудаизма, завоевал авторитет среди сверстников, искусно изображая голосом и жестами зверей и птиц, соучеников, ребе и его жену, за что получил кличку Нёмка-шут. Меламед не обижался на озорного мальчика – он и сам любил повеселиться. А на улице Веня разыгрывал перед зрителями цирк: ходил на руках, кувыркался и строил гримасы, подражая клоуну. Один из трюков завершился тем, что, прыгнув с высокого дерева, он прикусил до крови язык, после чего начал заикаться (лишь на сцене удавалось говорить отчетливо).
В 12 лет Вениамина приняли в реальное училище, а в 1915-м евреев Прибалтики выслали из фронтовой полосы на восток. «На сборы дали несколько часов, потом мы под градом и дождем лежали несколько суток около вокзала. Там люди и рожали, и умирали», – вспоминал позже актер. Семья Зускиных попала в Пензу. Веня продолжил учебу в местном реальном училище «для лиц мужского пола» и по-прежнему пародировал учителей. В трудные времена он материально помогал родителям, подрабатывая в художественной мастерской – рисовал вывески, плакаты, афиши. Вступил в Еврейское культурное общество, участвовал в любительской театральной студии, ставил водевили и с успехом читал рассказы Шолом-Алейхема. В 20 лет Вениамин Зускин окончил полный курс училища, переименованного в «единую трудовую школу 2-й ступени». Ему предложили место в труппе русского театра, но он был вынужден отказаться. Отец возражал против его увлечения сценой: «Артист – это несерьезно». Да и сын посчитал, что прежде всего надо получить высшее образование. Поступил в Горный институт в Екатеринбурге и вскоре стал там членом драмкружка на идише. А через год, узнав от друга об изобилии в Москве театральных студий, подал документы на перевод в столичный Горный институт. Стипендии на жизнь не хватало, и по вечерам приходилось работать грузчиком.
Галерея ярких сценических образов
Среди 20 театральных учебных заведений Москвы была студия Еврейского камерного театра (ЕКТ) под руководством режиссера Алексея Грановского (Абрама Азарха). Узнав об этом, Вениамин Зускин в декабре 1920 г. явился на приемные экзамены и экспромтом представил комиссии пантомиму-миниатюру. Вот впечатления одного из экзаменаторов: «К столу, стоявшему посереди комнаты, робко подошел юноша, внимательно осмотрел его, стал втягивать голову в плечи, зажмурил левый глаз, закусил верхнюю губу, вытащил из внутреннего кармана очки, дыхнул на них, вытер стекла краем рубашки, надел очки на кончик носа и… превратился в сутулого старичка. Потом широким жестом рук погладил стол, будто на нем лежит большой кусок ткани. Снял с шеи портновский сантиметр и под собственный напев начал измерять материал. Вытащил из карманчика мелок, лизнул его языком и стал чертить детали выкройки. Но где же ножницы? Он лихорадочно ищет их, стучит по столу и находит. Начинает раскройку, не всегда удачно манипулируя ножницами. Затем вдевает нитку в иголку, торчащую в лацкане жилетки, сметал прикроенное, снял очки, выпрямил спину и снова стал застенчивым пареньком… Сценка всех изумила тем, как точно абитуриент перевоплотился в образ портного и как убедительно оперировал он призрачными предметами».
Зускин сразу же был принят в студию ЕКТ, а через три месяца – в труппу театра. А этюд «Старый портной» много лет входил в его концертный репертуар как один из лучших номеров. В апреле 1921-го Вениамин вступил в брак со сверстницей Рахелью Голанд, тоже беженкой из Литвы. У них родилась дочь Алла, но в 1927 г. семья распалась и Рахель с ребенком эмигрировала в Канаду. Вениамин вторично женится – на юной актрисе Эде Берковской, родившей дочку Тамару. В театре Зускин тесно сблизился с Соломоном Михоэлсом, который высоко оценил его талант: «Это актер с необыкновенным, блестящим дарованием. Природа его бесконечно одарила; в первую очередь, она дала ему колоссальное обаяние». Вместе они участвовали в премьере Грановского в Москве – «Вечер Шолом-Алейхема» в художественном оформлении Марка Шагала (Михоэлс играл Менахема-Мендла, Зускин – болтливого еврея).
В репертуар театра Грановского входили в основном пьесы на идише о жизни захудалых еврейских местечек. Их героями были святоши, лицемерные богачи и задавленные нуждой веселые бедняки. Для постановок в ЕКТ были характерны гротеск, шарж, ирония. Большое внимание уделялось ритмике, интонации, жесту, стилизованным костюмам и декорациям. Вениамин Зускин ежегодно получал новые роли, чаще – второго плана: Рувен, брат Уриэля Акосты в пьесе Гуцкова (1922); бадхен (сват) Шолом в «Разводе» по Шолом-Алейхему и Шлёмка в «Боге мести» Аша (1923). А в новогоднем представлении «Три еврейских изюминки» Добрушина (1924) он выступил в трех ипостасях: Принца, Негра и Хасида. В спектакле «Приключения господина Журдена» по Мольеру (1925) Зускин играл учителя танцев.
Впервые в качестве ведущего персонажа (Бобэ-Яхне) В. Зускин выступил в 1922 г. в музыкальном спектакле «Колдунья» классика еврейской драматургии Гольдфадена. Театровед А. Эфрос писал: «Молодой Зускин – большой выигрыш для еврейского театра… Откровением явилась созданная им еврейская Баба Яга. Она появлялась откуда-то сверху на помеле и летучей мышью кружила по сцене с набеленным лицом и длинными паучьими лапами, вызывая комический ужас. Свое кредо она выпевала в интермедии “Был бы доход, евреи, были бы денежки!”. Гротеск и эксцентрика движений подчеркивали характерность образа местечковой побирушки, высохшей от старости и злости, с полным набором еврейских страхов, заклинаний и проклятий». По воспоминаниям А. Азарх, жены Грановского, Зускин «был одарен таким чувством ритма, музыкальностью и легкостью, которой нельзя научить. У него все получалось… Этот спектакль был триумфом Михоэлса и Зускина. Неповторимый дуэт, продолжавшийся до их трагического конца, нашел в “Вениамине” свое наивысшее воплощение».
Отмечая пятилетие театра, Грановский поставил «Десятую заповедь» – еще одну еврейскую оперетту Гольдфадена, в которой Зускин сыграл Доброго ангела, отказавшегося от своего чина ради женитьбы на красивой горничной. А в 1925 г. Камерный театр был переименован в ГОСЕТ (Государственный еврейский театр). Его репертуаром и режиссурой стремились командовать различные учреждения и руководящие лица. С одной стороны, как культурное заведение ГОСЕТ подчинялся Наркомпросу во главе с Луначарским и Главполитпросвету, которым правила Крупская. С другой стороны, как еврейскую организацию его контролировали сталинский Наркомнац в лице Еврейского комиссариата и Еврейская секция при ЦК ВКП(Б), а их «двуглавым» шефом был партфункционер Диманштейн. Все эти инстанции пытались всячески манипулировать Грановским, используя административные, финансовые и идеологические рычаги. Вениамин Зускин в коллективных и личных письмах чиновникам настойчиво защищал основателя и руководителя театра. Ко всему прочему ГОСЕТ был втянут в соперничество с игравшим на иврите театром «Габима», опекаемым Сталиным. Правда, «недолго музыка играла»: в 1928 г. почти вся труппа «Габимы», гастролировавшая за рубежом, эмигрировала в Палестину. А через год после триумфального турне ГОСЕТа по Европе отказался вернуться в СССР его художественный руководитель А. Грановский, не вынесший гонений властей.
Вперед и выше!
В невероятно трудных условиях будущему «перебежчику» удавалось создавать шедевры сценического искусства. В 1927-м Грановский поставил свой лучший спектакль «Путешествие Вениамина Третьего» (по повести Менделе Мойхер-Сфорима) о трагикомичном странствии в поисках Земли обетованной двух наивных иудеев: мечтателя Вениамина и простака Сендерля. Михоэлсу, изображавшему тощего идеалиста – еврейского Дон-Кихота, гениально подыграл Зускин в образе преданного толстячка Сендерля-Бабы. Он держал в руке посох и робко плелся за Вениамином на рахитичных ножках, тупо глядя в землю. «Откуда у сравнительно молодого актера появилось поразительное умение так тонко преломить образ еврейского Санчо Пансы через призму душевной лирики и красоты? – вопрошал театральный рецензент. – Эти почти детские, круглые глаза, этот глуповатый, но милый нос и беспомощная добрая улыбка на грязном местечковом лице – это действительно сыграно замечательно и надолго останется в памяти». Через 20 лет увенчанный славой Зускин, оценивая пройденный им сценический путь, включавший к тому времени 40 ролей, признает: «В той роли я смог впервые обнаружить лирику, которая мне особенно дорога в людях, человечность. Этот образ – лучшее из того, что я когда-либо мог сделать».
С 1929 г. художественным руководителем и главным режиссером театра стал Михоэлс. Пытаясь представить в репертуаре «сегодняшний день жизни еврейского народа, расправившего плечи после победы социализма», Соломон Михайлович искал драматические произведения, которые отвечали бы партийным требованиям и вместе с тем сохраняли психологическое обоснование характеров персонажей и правдивость ситуаций, верность принципам честности, справедливости и красоты. Так, современной считалась пьеса И. Добрушина «Суд идет», в которой автор отображал классовый конфликт в еврейском местечке, а Зускин сыграл столяра Нафтоле Гоза – вожака комсомольцев. В 1930-м был поставлен спектакль «Глухой» по рассказу Д. Бергельсона, в котором Иоселе Бобцес в исполнении Зускина выражает глубокое сочувствие к униженному и забитому главному герою, страстно протестуя против равнодушия и черствости. Театр обращается к героической истории еврейского народа в «Бар Кохбе» С. Галкина, где актер перевоплощается в мудрого рабби Акиву.
Среди лучших образов, созданных Вениамином Зускиным в пьесах еврейской и мировой классики, – Капотэ в «Человеке воздуха», Гоцмах в «Блуждающих звездах», бадхен Соловейчик в «200000» (по Шолом-Алейхему) и Шут в «Короле Лире» (Шекспир). В сцене прощания с сестрой умирающего провинциального артиста Бернарда Гоцмаха Зускин проникновенно произносит слова, выражающие кредо самого исполнителя роли: «Зачем Гоцмаху, скажите на милость, свежий воздух, теплое солнце без сцены и без театра?» И вслед за тем поет трогательную песню: «Кум-кум, кум цу мир, майне тохтэр клэйне» («Иди, иди ко мне, моя крошка-дочь»). Еще одним крупным творческим успехом Зускина был персонаж Соловейчик, который спускался на подмостки с потолка с раскрытым зонтиком-парашютом, нелепо скакал по сцене на цыпочках, неуместно вставляя русские слова, чтобы показать, будто он «что-нибудь особенное», вызывая у зрителей смех и жалость.
Но его коронной ролью стал Шут в шекспировском «Короле Лире» (1935). Гениальное исполнение Михоэлсом заглавной роли ни на йоту не затмило неповторимую игру неизменного партнера. «Это был поистине сценический шедевр, – писала театральный критик М. Котлярова. – В образе Шута Вениамин Львович будто перемешал все краски своей богатой актерской палитры. Его Шут представлял собой удивительную смесь трагических, драматических и комических контрастов». А сам Зускин после спектакля в этой роли мрачно заявил: «Я ухожу со сцены навсегда, потому что сегодня играл не так, как должен был». В романтической пьесе М. Кульбака «Разбойник Бойтре» (1937) он замечательно изобразил главного героя, который похитил любимую девушку, насильно выдаваемую замуж за богатого, и устроил в лесу веселую свадьбу с клезмерами. Этот спектакль посетил Лазарь Каганович и устроил актерам демагогический разнос: «Вы показываете нам евреев сутулых, слабых, хромых. А должны вызывать в публике чувство гордости за настоящее и прошлое евреев. Где наши храбрые Маккавеи? Где биробиджанские евреи, строящие новую жизнь?!» Автор пьесы Мойше Кульбак был вскоре отправлен в ГУЛАГ и там умер.
Трагический финал
В эти мрачные годы Вениамин Львович Зускин получил звание заслуженного, а затем народного артиста РСФСР, был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Кнутом и пряником советская власть направляла еврейскую культуру в прокрустово ложе соцреализма. Зускин играл ведущие роли в пьесах советских драматургов: «Соломон Маймон» М. Даниэля, «Арн Фридман» С. Галкина, «Семья Овадис» и «Око за око» П. Маркиша. Его первой режиссерской постановкой в театре стала пьеса «Гершеле Острополер» М. Гершензона (1938). Далее последовали «Заколдованный портной» и «Кровавая шутка» по Шолом-Алейхему, «Фрейлехс» З. Шнеера-Окуня, «Стоит жить» А. Губермана. Он работал режиссером на эстраде, преподавал актерское мастерство в Еврейском театральном училище. В кино Зускин дебютировал в фильме «Человек из местечка» (1930) в роли подмастерья Давида, возглавившего после революции фабрику. Затем сыграл конторщика Арье в картине «Граница» (1935). И приобрел огромную популярность, снявшись в пропагандистской ленте «Искатели счастья» (1936) в роли Пини Копмана, приехавшего в Биробиджан, дабы разбогатеть, и пойманного с поличным при попытке тайно намыть золото. В фильме «Непокоренные» (1945) он снялся в образе старого доктора Арона Фишмана, ушедшего на расстрел вместе со своими пациентами.
В годы войны Зускин в ГОСЕТе, эвакуированном в Ташкент, ставил новые спектакли и выступал в концертах. Был членом Еврейского антифашистского комитета, возглавляемого Михоэлсом. А в честь победы над фашизмом в 1945 г. выпустил карнавальный спектакль «Фрейлехс» З. Шнеера по мотивам еврейского музыкального фольклора. Это был последний триумф театра и кульминация творчества Вениамина Зускина – исполнителя роли Первого бадхена реб Екла. В стране, измученной кровавой войной, выжившие после Катастрофы люди смогли насладиться феерическим зрелищем шумной еврейской свадьбы. Спектакль начинался печальными звуками поминальной молитвы при траурных свечах. И тут выходил Бадхен-Зускин, произносил монолог о пережитых страданиях и утратах дорогих и близких. А затем восклицал: «Задуйте грусть! Играйте, музыканты!» И скороговоркой или речитативом рассказывал о предстоящей свадьбе, успевая при этом летать. Зрителей потрясала необыкновенная легкость и пластичность актера, несмотря на низкий рост и широкую комплекцию танцевавшего, как пушинка. Бадхен иронически и задорно комментирует происходящее веселье, всем верховодит и придает возвышенную духовность, насмешничая, напевая и танцуя, как положено Духу Радости, не забывая, что он – и Дух Печали. «Мазл тов!» – восклицает он и восторженно поет. По словам рецензента, Зускин «покорял зрителя неотразимым обаянием, редкой способностью быть одновременно и смешным, и грустным, удивительным сочетанием задушевности и комизма, юмора и патетики, внешней подвижности и внутренней сосредоточенности, умением возвести в самую высокую степень нетленный дух еврейского народа». За исполнение этой роли В. Л. Зускин получил Сталинскую премию.
В 1946 г. театральная общественность праздновала 25-летие профессиональной деятельности Вениамина Львовича. В большой корзине цветов он нашел письмо, в котором было написано: «Зуска! (так по-дружески обращался к нему Михоэлс. – Д. Ш.) Хочешь этого или нет, но ты должен занять мое место в театре». Предчувствуя приближение страшного конца, мэтр хотел передать эстафету лучшему сподвижнику. А через два года гэбисты зверски расправились с Михоэлсом в Минске. На траурном митинге Вениамин Зускин так завершил свою скорбную речь: «Потеря невозместима, но мы знаем, в какой стране и в какое время мы живем». Несмотря на дерзкую откровенность этих слов, его назначают художественным руководителем ГОСЕТа.
После гибели Михоэлса многие зрители перестали ходить в театр, страшась слежки и последующих санкций. Доходы ГОСЕТа с каждым днем уменьшались, он был снят с госдотации. Власти чинили препятствия его работе, а Комитет по делам искусств предъявлял к нему претензии, утверждая, что «еврейский театр народу не нужен и его дальнейшее существование бессмысленно». Вениамину Львовичу пришлось, сцепив зубы, продолжать играть самую трудную в жизни роль, подбадривая актеров. Его мучили головные боли и бессонница, и он лег в клинику, где был усыплен врачами в надежде на позитивный лечебный эффект. А очнулся в камере на Лубянке, куда его 26 декабря 1948 г. перевезли гэбисты. Зускина продержали за решеткой 3,5 года, под жестокими пытками он оговорил себя и некоторых коллег.
С мая по июль 1952-го состоялся закрытый суд без свидетелей и защиты. В. Зускин решительно отказался от всех ранее данных показаний и полностью отверг предъявленные ему обвинения, разоблачал методы и доводы следствия, требовал очных ставок и экспертиз. Однако Военная коллегия Верховного суда все это проигнорировала и постановила: «Подсудимый Зускин… являясь еврейским националистом, проводил враждебную СССР работу среди окружающих, высказывал клевету по адресу Советского правительства и Коммунистической партии… Ставил в театре пьесы, в которых восхвалялась еврейская старина, местечковые традиции, быт и трагическая обреченность евреев, чем возбуждал у зрителей-евреев националистические чувства… Направил в Америку ряд статей националистического характера». Вениамин Львович Зускин был расстрелян 12 августа 1952 г., реабилитирован в ноябре 1955-го. Его жену Эду Берковскую с дочерью выслали в Среднюю Азию, а когда после тяжких мытарств они вернулись домой, им отдали одну комнатушку из прежней просторной квартиры. Вскоре Эда Соломоновна заболела и умерла, а Тамара Зускина впоследствии репатриировалась в Израиль.
К невосполнимой утрате в еврейской культуре вполне применимы слова русского поэта:
Плачь! Плачь, Израиля народ!
Ты потерял звезду свою;
Она вторично не взойдет…
"Еврейская панорама", Берлин
