Признание в любви к одной отдельно взятой части Франции
Михаил ЮДОВСКИЙ
Я люблю Европу. Не могу назвать себя великим путешественником, мог бы повидать и большее, но те страны, города и деревушки, где побывал, ненавязчиво, но как-то очень хорошо и даже нежно запали мне в сердце. Прага, Лондон, Париж, Флоренция, Краков, Брюгге, Амстердам.
А вот когда я был в Провансе, мне особенно запомнились не города, а поселки, где я сидел в тавернах и пил красное вино с местными рыбаками (неторопливыми, дружелюбными и очень веселыми от моего акцента, хотя и сами говорили даже для моего иностранного уха на отъявленном диалекте). Но дружелюбие было на первом месте. А еще — я обожал лазить по окрестностям Прованса, ощущать этот неповторимый воздух на стыке невысоких гор и моря и — видеть цвет и чувствовать удивительный запах лаванды. Такой лавндды нет нигде более, хотя она с удовольствием растет и во Франкентале (город в Германии, где ныне живет автор — прим. ред.).
Я изображаю (обычно — постфактум) те места, где побывал. Улицы, каналы, бары, кафешки, людей. Не знаю, почему — но сегодня мне захотелось поделиться Провансом.
ПРОВАНС
Оливково-лавандовый Прованс,
где неба бледно-синего фаянс
так уязвим на вид и даже хрупок,
что, очевидно, вздох или изгиб
крыла летящих в воздухе голубок
на нем оставить трещину могли б.
Голубки здесь изящны и худы.
Их четкие когтистые следы,
пропитанные ароматом соли,
рассыпаны по пляжному песку.
И солнце, раскаленное до боли,
лучами прижимается к виску.
Мигрень и зной охватывают юг.
Срастаются в неразделимый круг
огонь, вода, земля и с ними воздух.
Темнеет, кровожадность утолив,
густой багрянец в виноградных гроздьях,
и шевелится серебро олив.
Тяжелый, изнурительный мистраль
свивает мысли в дикую спираль,
безумие неся в своем дыханьи.
И мир, приподнимаясь на дыбы,
шатается, при каждом колыханьи
морокою опутывая лбы.
Здесь блеклы краски, выжжены цвета
и кажется, что жизни привита
суровость. Но под нею шевелится
до умопомраченья нежный дух,
светящийся, как бронзовые лица
под черными одеждами старух.
Необъяснимо сердце веселя,
морщинисты, как здешняя земля,
их смугло-терракотовые руки.
Но сходны с небесами их глаза,
то черные, как сумерки на юге,
то ясные, как утра бирюза.
Друг друга дополняют неспроста
малейший штрих, малейшая черта.
Мазками на безоблачном просторе
читается возвышенностей цепь,
и как за степью чувствуется море,
так и за морем чувствуется степь.
Лавандовый, оливковый Прованс!
Перед пространством время впало в транс
с таким самозабвением и страстью,
что стерся циферблат его до дыр.
Прованс, непостижимый, как – по счастью –
для пониманья недоступен мир.
