Аидише гусарен, марш-марш в Третьяковскую галерею! Московские зарисовки
"Москва… Как много в этом звуке…"
Ну вы знаете.
Цитата общеизвестная, заученная когда-то практически наизусть.
В основном — из-под палки, под строгим взглядом учительницы литературы и с угрозой двойки.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Так уж вышло, что когда я прожил в Израиле уже семнадцать лет, Судьба внезапно и без всякого предупреждения зашвырнула меня в столицу нашей бывшей Родины.
Причём не одного, а в компании моего друга Михаэля.
Михаэль был человеком внушительным.
Даже когда он молчал, создавалось ощущение, что сейчас что-нибудь объяснит.
Здоровенный детина, авантюрист, искатель приключений и — что важно — энциклопедически, по его собственному мнению, образованный.
Он знал ответы на все вопросы.
Даже на те, которые у вас ещё не успели окончательно оформиться в голове.
Иногда — особенно на них.
Михаэль всегда давал максимально развернутый ответ. Настолько развернутый, что вопрос успевал состариться, потерять актуальность и умереть естественной смертью.
Его объяснения могли длиться часами, плавно перетекая из темы в тему, иногда — вообще в другую сферу.
Скорее всего, в эти моменты Михаэль любовался собой со стороны, мысленно аплодировал и слегка млел от восторга.
Иногда казалось, что он выступает не столько для нас, сколько для внутреннего зрительного зала, заполненного благодарными слушателями.
Правда, если бы вам вздумалось проверить достоверность информации, получаемой от него…
Скажем так — она отличалась от официальной.
Причём иногда настолько, что официальная начинала сомневаться в собственной правоте.
Проще говоря, мой друг был…
Нет, мягче не получится.
Он был п*здобол.
В хорошем смысле этого слова.
И с ним было весело.
Часто – даже слишком…
ТРЕТЬЯКОВКА ИЛИ КУЛЬТУР-ШМУЛЬТУР
— Сегодня у нас с тобой культурная программа, — заявил Михаэль как-то утром таким тоном, каким обычно объявляют начало Возрождения. — Мы пойдём приобщаться к Высокому искусству! Не к какому-нибудь абстракционизму, а к чистой классике! Короче, аидише гусарен, марш-марш в Третьяковскую галерею!
Возражений с моей стороны не последовало.
За годы жизни в Израиле я истосковался по музеям, выставочным залам и театрам и был готов к круглосуточному созерцанию столичных культурных ценностей — желательно сидя и с кондиционером.
В галерее, вопреки ожиданиям, оказалось немноголюдно и уютно: мягкое шарканье ног, приглушённые вздохи, тихое, уважительное перешёптывание…
Идиллия длилась ровно до появления Михаэля.
Он не был создан для разговоров вполголоса.
Он был рождён… вещать.
— На этом полотне изображена сцена, когда широко известный царь Иван Хмурый… — начал он свой монолог, обращаясь не столько ко мне, сколько к Пространству и Мирозданию.
— Грозный… — негромко поправил я.
Михаэль отмахнулся от меня, как от назойливой мухи.
— …убивает своего сына, Бориса Годунова… — уверенно продолжил он.
К нам тут же подтянулась заинтересованная стайка курсантов-суворовцев, взяв нас в плотное культурное кольцо.
— Ивана… — зашептал я, стараясь не привлекать внимание хранителей искусства. — Годунов — это из другой оперы…
Но Михаэлю было уже всё равно.
Его понесло.
Он живописал сцену убийства с таким жаром, словно пересказывал культовый эпизод из "Крёстного отца".
В воображении курсантов всплывали картины:
бояре на "Роллс-Ройсах",
стрельцы с автоматами Томпсона,
а в центре — беспредельщик-царь, то ли шизик, то ли укурок, решающий семейные вопросы исключительно радикальными методами.
Я почувствовал, как дух Третьяковки тихо плачет где-то за колонной…
Курсанты, словно заворожённые бандерлоги, следовали за нами по пятам.
А Михаэль, вдохновлённый наличием благодарной публики, нёсся вперёд и глаголил без устали, как пророк, случайно забредший в музей.
Престарелые смотрительницы в залах, эти божие одуванчики на службе у музы Клио, испуганно шарахались в стороны, не решаясь противостоять этому ледоколу-всезнайке.
Между тем Михаэль:
"Девочку с персиками" без колебаний переименовал в "Шиксу с грушами";
"Неизвестную" Крамского — в "Чувиху на понтах";
а "Явление Христа народу" — в «Пляж нудистов в библейские времена».
Курсанты сияли.
Живопись внезапно превратилась в захватывающий комикс с лёгким налётом скандальности и тяжёлым — неуставной лексики.
Но, как это часто бывает с Михаэлем, пламя его культурного просветительства погасло так же стремительно, как и вспыхнуло.
— Всё! — объявил он мне с видом человека, выполнившего историческую миссию. — Я за*бался! Слишком много культуры, мать её! Пойдём жрать с "телег" в "Ёлки-Палки"!
Суворовцы разочарованно загалдели.
Некоторые, кажется, были готовы идти за ним хоть в буфет, хоть в разведку…
Мы пробыли в Третьяковке от силы тридцать минут.
Но, подозреваю, для курсантов это были самые насыщенные тридцать минут культурного образования за всю их юность.
А старушки-смотрительницы явно крестились нам вслед.
Такая страсть к изобразительному искусству пугала их до чертиков.
До нас, то есть.
ДЕНЬ ВДВ И ДРУГИЕ НЕПРИЯТНОСТИ
Есть в современной России праздники несколько странноватые, а порой — чего греха таить — откровенно жутковатые.
Особенно для тех, кто давно живёт в других странах и, как бы это помягче сказать, в другой реальности.
— А давай сегодня съездим на ВДНХ? — как-то предложил я Михаэлю. — Я там был в последний раз ещё подростком. Помню, за Рыбным павильоном был ресторан, где кормили божественно: уха из форели, стейк из сёмги, блины с икрой.… Если он ещё существует — там и пообедаем.
— Дружище… — саркастически усмехнулся мой товарищ, — это ровно то место, куда мы сегодня точно не поедем.
Как, впрочем, и в Парк Горького.
И на Поклонную гору.
И вообще — ближе к воде.
— Почему? — слегка опешил я.
— Ты что, не знаешь, какой сегодня день?
Я честно задумался.
— А какой?
— Второе августа! — веско, почти с гордостью припечатал Михаэль.
— И?..
— День ВДВ! — торжественно произнёс он. — День Всемосковского Мордобоя и Увечий.
Прежде всего — для лиц с ярко выраженной семитской внешностью…
Он лукаво скосился на меня.
Сам-то Михаэль вполне мог сойти за своего даже в гуще десантников — высокий, плечистый, без явных примет интеллигентского прошлого.
— Так что сегодня, — подвёл итог он, — мы культурно тусуемся на периферии города Нон-стоп.
Я озадаченно почесал затылок.
Спарринг-приключений мне совершенно не хотелось.
Я вообще ехал в Москву не за проверкой на прочность собственного черепа, а за осмотром достопримечательностей.
Но не таких…
— Поехали в музей Дарвина! — внезапно предложил Михаэль. — Он, конечно, больше детский, но очень прикольный!
И, сделав многозначительную паузу, добавил:
— Будет весело!
Я слегка приуныл.
"Весело" в интерпретации моего друга не всегда обозначало веселье.
Чаще всего нечто прямо противоположное и чреватое… осложнениями.
Но альтернатив было немного, и мы поехали…
На станции метро "Парк культуры" — что само по себе звучало издевательски — в вагон зашёл он.
Десантник.
Уже хорошо отпраздновавший и в нужной для него, но не для окружающих, кондиции.
В моём воображении заиграл саундтрек из "Терминатор: Восстание машин".
Это был огроменный экземпляр военизированного самца.
В пятнистой форме, опоясанной внушительным кожаным ремнем с массивной желтой бляхой.
Из расстёгнутого ворота выглядывала видавшая виды тельняшка, а на голове лихо сидел сдвинутый на затылок голубой берет.
У детины было абсолютно багровое лицо с налитыми кровью глазами, которыми он свирепо вращал в разные стороны.
Я выглянул в окно вагона и… обомлел.
Всё пространство станции было усеяно людскими головами в голубых беретах.
Редкими островками безопасности в этом море выглядели кучечные скопления красных милицейских околышей.
Гражданских не наблюдалось вовсе — либо они эволюционировали, либо успешно замаскировались.
Михаэль красноречиво подмигнул мне.
И в этот самый момент за его спиной громко икнул Десантник.
Он еле стоял на ногах, но всем своим видом давал понять, что продолжение банкета и лёгкие телесные удовольствия — дело принципа.
— Не смотри ему в глаза… — прошипел мне Михаэль. — А лучше отвернись. Как я…
Но было поздно.
Наши взгляды пересеклись…
Монстр плотоядно облизнулся и побагровел, что казалось невозможным, ещё сильнее.
Отодвинув Михаэля в сторону, он шагнул ко мне.
— Что, не нравлюсь?! — угрожающе просипел он.
— Напротив. Очень даже нравишься! — я старался, чтобы мой голос предательски не дрожал.
Дерзко вздернув голову и встретив взгляд, добавил:
— Когда вырасту, хочу быть таким как ты!..
Мордоворот поперхнулся, забулькал, и вдруг… оглушительно захохотал.
Ржал он так заразительно, что к нему присоединился весь вагон.
Всеобщее напряжение спало и превратилось в народное… единение.
— Ну ты, братан, даешь! — еле переведя дыхание, выдал Десантник. — Айда бухать со мной! И бабу свою бери! А то глянь, как испужалась! — весело похлопал он оробевшего Михаэля по плечу…
Вдвоём мы еле отмазались от сердобольного детины, сославшись на неотложные дела.
Хотя сделать это оказалось не так-то просто.
И, конечно, нужную остановку прое… проехали.
Что, честно говоря, в таких обстоятельствах было не удивительно.
Зато прокачали навыки выживальщиков в экстремальных условиях суровых российских празднований.
Бессмысленных и беспощадных, какими им и должно быть…
