Зачем она почти два года встречалась с ним?
Денис ДРАГУНСКИЙ
“И вот в самый обидный момент – мы почти совсем разделись, она уже лифчик расстегнула и кинула на кресло рядом с диваном – вдруг она бледнеет, покрывается испариной, прижимает ладонь к груди, почти к горлу, и стонет: “прости… сердце… больно… дышать не могу…”.
Эту ужасную историю рассказал мне приятель.
Так и сказал:
“Ужасная история со мной приключилась. Со мной и с одной женщиной. Ты не знаешь. Я тебе про нее не рассказывал. Я никому про нее не рассказывал. Я ее очень любил. Она была замужем и встречалась со мной тайком. Я снял квартиру специально для наших свиданий, совсем рядом с ее работой. Иногда она выскакивала ко мне в обеденный перерыв, но чаще – уйдя с работы немного раньше. Муж у нее возвращался домой совсем поздно – часов в девять, потому что работал фактически за городом, ездил на электричке. Мы переписывались тоже тайком, в ее телефоне я назывался Лариса Мартынова. Школьная подруга. Почему-то она заставила меня выучить разные подробности про эту Ларису. Зачем? Чтобы я писал ей о всяких женских делах, а в конце: “ах, я так по тебе скучаю!”. Я спрашивал: “Муж проверяет твой телефон?” “Что ты! Он не посмеет заглядывать в мою переписку”. “Зачем тогда этакая конспирация?” “На всякий случай. Чтоб не терять бдительности!” – и смеялась. У нее был чудесный смех.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Кстати, о своем муже она говорила не то, чтобы презрительно, а как-то неуважительно. Наморщив нос, коротко и резко: “это ему запрещено”, “он мне вопросы не задает”, “пусть думает, что хочет”. Смешно сказать, но мне это не нравилось. Что-то здесь было неправильное. Хотя ее мужа я заочно ненавидел. За что? Да ни за что. За то, что он был ее мужем. За то, что она вечером ляжет с ним спать. Но все равно – не надо так, за глаза про третье лицо. Про человека, с которым ты сегодня вечером будешь пить чай на кухне.
Я звал ее замуж. “Разводись, и тут же поженимся!” Она говорила: “Да, да, я мечтаю об этом, но не сейчас, не торопи меня”. Почему? Я так этого и не понял…
Вот.
Итак, в этот ужасный день мы сидели – то есть уже лежали – у меня, в этой самой квартирке, и вдруг, мы уже совсем готовы были… Вдруг у нее – сердце.
“Что с тобой, милая, говори, говори!”
“Болит, сводит, вот тут…”
Ага. Загрудинные боли. Отдает в левую руку, в горло и в челюсть. Как будто бы все зубы заболели. Понятно. Инфаркт во всей красе. Хватаю телефон, а она слабым голосом кричит:
“Нет!”
Что – нет?
“Не звони… Помоги мне одеться…”
“С ума сошла? Зачем?”
“И сам оденься… Выведи меня на улицу… С улицы можешь звонить в скорую…”
И стонет при этом, едва дышит.
Я сразу все понял.
Но на всякий случай переспросил, уже трусы на нее натягивая, гольфы и брючки:
“Боишься, что люди узнают?”
“Да! – говорит. – Муж узнает. В больнице ему скажут, откуда меня забрали, и всё…”
“Вот и хорошо! – говорю я, надевая ботиночки на ее драгоценные ножки. – Он всё узнает, вы разведетесь, и мы поженимся”.
“Замолчи, сил нет спорить, я сейчас умру… Выведи меня наружу… Там остановка. Я сяду, и сама вызову. Как будто я шла с работы, и мне плохо стало”
“Ну уж вызову я сам!” “Тогда выпусти меня из подъезда, а через минуту выходи сам. Как будто случайный человек”.
Хорошо. Как скажешь, любимая.
Подхожу к остановке, она почти лежит на скамейке, уже какие-то две бабульки вокруг нее кудахчут, я подскакиваю, хватаю телефон:
“Женщине плохо с сердцем!”
Приехали быстро, забрали. Узнал, в какую больницу.
Ну ты сам знаешь, у меня пол-Москвы друзей. Врачей в том числе. Дозвонился кому надо, чтоб ее встретили по супер-классу. Все это было часа в три. Вечером звоню в больницу. Говорят, все окей. Кардиограмма, липиды, тропонин в динамике… На всякий случай даже коронарографию сделали. Красота: сосуды чистенькие, ни бляшечки.
Спрашиваю, что это было. Она же не притворялась! Говорят, “паничка”, то есть паническая атака. Плюс какая-то вегетатика. Ну и стресс, эмоции. В общем, непонятно что, но сосудистой катастрофой не пахнет. Завтра вечером выпишут.
Я попросился ее навестить. В режиме инкогнито. Пожалуйста. Назавтра, в двенадцать часов я, в наглаженном белом халате, с фонендоскопом вокруг шеи, в сопровождении моего знакомого доктора – вернее, знакомого моего знакомого, ну ты понимаешь – вхожу в прекрасную двухместную палату. Одна кровать свободна. На второй – она. А рядом сидит невзрачный такой, плохо побритый толстоватый мужик. Очки. Сальный нос. На щеке, у левой ноздри – большой гнойный прыщ. Почти фурункул.
Она на меня смотрит и, как пишут в шпионских романах, “ни один мускул не дрогнул на ее лице”. На моем тоже.
Врач говорит мне:
“Вот, профессор, вчера госпитализировали с тяжелыми субъективными жалобами, но…”
Я, не глядя на него, протягиваю руку, этак вбок, вельможным жестом, он подает мне историю болезни, я ее листаю, спрашиваю про тропонин в динамике – запомнил, черт! – про липиды и все прочее… Отдаю доктору эту тетрадку и говорю ей:
“Все у вас в порядке, давайте на прощанье послушаем сердечко… А вы, мой друг, отвернитесь, что ли!”
Он:
“Я муж!”
Я ему:
“О! Я не знал, простите!”
Посмотрел в последний раз на ее грудь с чуть-чуть веснушками и темной родинкой слева, и говорю:
“Тоны ясные, ритм хороший… Готовьте к выписке!”
Муж говорит:
“Спасибо, профессор!”
“Ей-богу, не за что, – отвечаю. – Не болейте! Берегите себя!”
— Вот такая ужасная история, – закончил мой приятель.
— Что же тут ужасного? – спросил я. – Все живы, всё осталось в тайне, муж ничего не понял…
— А то ужасно, – сказал он, – что я больше не звонил ей на работу, и перестал писать месседжи от имени школьной подруги. Потом она все-таки сама написала мне. Легкое такое письмо. Даже не письмо, а три строчки.
“Привет, у меня все норм, а ты как? Как дела, давно не виделись, я соскучилась, надо встретиться”.
Не знаю, что она имела в виду, что хотела, что планировала. Я ей не ответил. Я больше не мог ее видеть
— Почему?
— Потому что она на самом деле любит не меня, а мужа! Его душевный покой бережет! Со мной трахаться готова, а разводиться и жениться – ни-ни. Добро бы там дети были, типа ради детей. Ничего похожего! Нет, ты скажи, зачем она со мной почти два года встречалась?
— Не скажу, – сказал я.
— В смысле? – нахмурился он.
Посмотрел на меня в упор, как будто что-то заподозрил.
Но нет, это абсолютно невозможно.
Абсолютно, клянусь Штирлицем и Матой Хари.
Поэтому я замахал руками:
— Ой, прекрати! “Не скажу” в смысле никто не скажет. Ни ты, ни я, вообще ни один человек. В том смысле, что женщина, ее любовь, ее душа – это всегда загадка, часто даже для нее самой…
— Наверное, – вздохнул он.
— Точно! – сказал я.
И действительно, загадка.
Зачем она почти два года встречалась с ним, когда у нее был я?
И если бы не эта история с больницей (её муж рассказал, что ей стало плохо на улице, отвезли по скорой, сделали все анализы, смотрел какой-то известный профессор, но все в порядке, нервы, нервы) – я бы никогда ничего не узнал.
Телеграм-канал писателя: t.me/DDragunsky
