20 февраля – пятая годовщина со дня ухода замечательного советского и израильского писателя и историка. В память о нем публикуем одно из его эссе
Матвей ГЕЙЗЕР
Явление двунациональной литературы — не столь уж редкое в мировой истории. В наших заметках речь пойдет о русско-еврейской литературе (РЕЛ), восходящей к 1860 году, то есть к первым произведениям писателя Осипа Рабиновича.
Мы рассмотрим образцы произведений этой литературы, возникшей в послеперестроечной России. Здесь же замечу, что один из самых крупных исследователей в этой области профессор Шимон Маркиш, сын известного поэта Переца Маркиша, заметил в беседе со мной в 2001 году (он писал об этом и в своих трудах), что литература эта завершилась с казнью Исаака Бабеля, т.е. в 1940 году. Я с этим не согласен, могу привести не мало примеров, подтверждающих "тихое" существование этой литературы в СССР в 1940-1970, гг. Моё повествование ограничено временем — перестройка в СССР как известно, возникла в середине 1980 годов прошлого века.
Правда в конце семидесятых годов Анатолий Рыбаков опубликовал единственное свое русско-еврейское произведение — но какое! — "Тяжелый песок". Вскоре, буквально следом за ним появилась повесть Калиновской "О суббота, суббота!". Книги эти предвосхитили произведения русско-еврейской литературы, возникшей в конце 1980-х годов и продолжающих свое шествие, увы, отнюдь не победоносное в наши дни.
* * *
В развитии русско-еврейской литературы ХХ века можно выделить пять периодов.
Первый – с 1901 года (время публикации рассказа С.Юшкевича «Невинные») до начала 1920-х годов (точнее — до создания Бабелем рассказа «Гедали» в июне 1920 года).
Второй период – с 1921 года («тихий» уход Маршака из РЕЛ) до 1940-го. В этом году был расстрелян И.Бабель, в том же году закончил работу над своей автобиографической книгой «История моей жизни» А.Свирский, повесть эта которая стала энциклопедией еврейской жизни конца XIX – начала ХХ веков.
Третий период – с 1941 года (была опубликована повесть Б.Ямпольского «Ярмарка», произведение, ставшее одним из самых заметных в РЕЛ советского периода) по 1960 год. В эти годы особо заметных произведений в прозе в области РЕЛ создано не было, но были написаны поэтические творения, соответствующие РЕЛ, поэтами М.Алигер, П.Антокольским, Б.Слуцким, С.Липкиным и др. В этот же период, в годы войны, написал свою книгу «Народ бессмертен» В.Гроссман, которую с оговорками можно отнести к РЕЛ.
Конец 40-х – начало 50-х годов, то есть период борьбы с космополитизмом, для РЕЛ оказался временем молчания, и лишь во второй половине 50-х годов, в период «оттепели», появились «Дорога уходит вдаль» А.Бруштейн (1956), автобиографическая повесть Маршака «В начале жизни» и др. Оттепели политической предшествовала повесть «Оттепель» И.Эренбурга (1954).
Четвертый период – с 1961 года (публикация повести Б.Балтера «До свидания, мальчики», в которой рассказано об интернациональном военном детстве и далеко не «интернациональном» послевоенном времени «дела врачей») по конец 70-х годов — до появления трилогии Кановича «Свечи на ветру» и повести А.Рыбакова «Тяжелый песок». И хотя А.Рыбаков ни до этой повести, а по существу, и после нее к еврейской теме не обращался, но он совершил человеческий поступок, написав эту книгу в такое непростое для РЕЛ время.
Пятый период – с 80-х по настоящее время. Началась перестройка, а с нею появились новые имена: в РЕЛ «вступили» даже те, кто о своем еврействе раньше даже и не вспоминал. Сам Анатолий Алексин, секретарь Союза писателей России, обратился к еврейской теме, создав в 1992 году большой антиантисемитский роман “Сага о Певзнерах“. К еврейской теме пришли такие заметные писатели как Битов, Кабаков, Гельман. Вершиной же РЕЛ этого периода являются произведения Ф.Горенштейна, в особенности его роман «Псалом», охвативший несколько десятилетий ХХ века. В нем – размышления о судьбах евреев России, о христианстве и иудаизме. Немало заметных произведений РЕЛ появилось в это время за пределами бывшего СССР, в особенности — в Израиле.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
* * *
В 2000 г. я в московском государственном университете им. Шолохова защитил докторскую диссертацию по теме "Русско-еврейская литература ХХ века". Пожалуй труднее, чем защитить, было доказать, что литература такая существует, т.е. убедить членов ученого совета в правомерности этой темы. Разумеется, хорошим подспорьем послужил мне труд выдающегося русского ученого-литературоведа Василия Львова-Рогочевского (1873-1930 гг.), выпустившего в 1922 году по совету и просьбе Горького книгу с интригующем названием "Русско-еврейская литература". Кроме академика Круглова (ректора МГОУ им. Шолохова) никто из присутствующих об этой книге не слышал. Мне пришлось немало объяснять, что такое литература двунациональная вообще и русско-еврейская в частности. Немало цитировал и Рогачевского и Шимона Маркиша, незадолго до этого написавшего свой труд по русско-еврейской литературе. Во многом я ссылался и на труды ленинградского литературоведа Кобринского.
Кратко о воззрениях на РЕЛ ученого-литературоведа А.Кобринского (Санкт-Петербург). В своей работе "О критериях понятия "русско-еврейская литература" исследователь отмечает:
"Мнение, будто национальность литературы определяется исключительно ее языком, возникло под влиянием сугубо материалистических представлений о нации, когда это понятие сводилось к таким "овеществленным" и "осязаемым" факторам, как язык, территория (позже – государственность), религия, наконец, расовые и прочие антропологические признаки. С другой стороны, в те времена, когда понятие "равных прав" для некоторых народов сводилось в основном к праву на беспрепятственную ассимиляцию (а по отношению к еврейскому народу в России и во многих других странах борьба эта выглядела "демократической", поскольку противостояла расистско-черносотенному подходу "онтологической неполноценности" еврея по крови, независимо от его родного языка, места проживания и даже вероисповедания), сформировалось и представление о том, что со сменой языка полностью меняется и национальная ориентированность художественного мира".
И далее А.Кобринский высказывает очень нужную и смелую мысль:
"Вообще надо предостеречь от смешения различных понятий: ясно, что национальный язык как родной не одно и то же, что тот же язык, но в качестве приобретенного, и, конечно, степень его влияния на сознание художника в обоих случаях будет совершенно различной".
Исходя из этого, необходимо изучить вопрос о психологическом, нравственном и эстетическом воздействии приобретенного языка, становившегося для многих народов диаспоры «вторым родным». Вопрос о национальной принадлежности литературы, возникшей в диаспоре на новом языке – это другая проблема.
Разумеется, вхождение в другой язык влечет за собой множество неминуемых метаморфоз. Вот как относится к этому А.Кобринский:
"Более того, сам русский язык такого писателя включился в процесс дифференциации, стремясь к обособлению на всех уровнях. В русский язык широко вводятся гебраизмы и идишизмы, его синтаксический строй подвергается сильнейшему влиянию родного языка писателя, так что в некоторых случаях мы вправе заметить, что это уже "не тот" русский язык". Но коль «не тот» русский язык, значит, возникает «другой», пусть не совсем новый, но все же — другой. Здесь мы можем говорить о языке Бабеля, который отдельные литературоведы обозначили как русско-одесский, подразумевая под словом «одесский» язык, возникший на юге Малороссии вследствие смешения русского языка с еврейским, украинским и внесения в его звучание интонаций многих народов, живущих в Одессе; можно говорить о языке Фазиля Искандера, но не о русско-абхазском языке, а о языке литературном, русском, созданном писателем, абхазцем по национальности. И в случае с Бабелем, и в случае с Искандером постановка вопроса о «не том» русском языке, как об этом говорит А.Кобринский, мне представляется необоснованной.
* * *
Что произошел всплеск русско-еврейской литературы в конце 1980-х начале 1990-х годов вполне естественно-возникшая свобода не замедлила сказаться. К тому же уже тогда читатели буквально заглатывали первые книги русского писателя из Литвы Григория Кановича, книги на еврейскую тему, написанные прекрасным русским языком. Повторю, даже перечень всех произведений на эту тему, занял немало места в нашем повествовании, да и нужен ли он? Расскажу лишь о нескольких писателях и начну, разумеется, с Кановича.
Имя писателя Григория Кановича в представлении не нуждается. После издания его трилогии «Свечи на ветру», он, как говорится, в одночасье стал писателем не только признанным, но и знаменитым. И не только на его родине в Литве (Канович родился в местечке Иоанис около Каунаса в 1929 году), но и в Москве, в Ленинграде. Почему же пламя «Свечей на ветру» оказалось таким заметным в СССР 80-х годов? Почему об этой книге заговорила вся интеллигенция?
Объяснений тому несколько. Во-первых, Канович после длительного перерыва заговорил с читателями на русском языке на еврейскую тему. До этого было издано на русском языке немало интересных книг еврейских авторов, но это были переводы с идиша. Трилогия «Свечи на ветру» появилась одновременно со знаменитым романом Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок». Но имя Рыбакова, автора «Кортика» и «Бронзовой птицы», лауреата Государственной премии, было уже давно известно читателям. А тут никому неведомый русский писатель из Литвы «врывается» в современную русскую литературу (тогда еще советскую), врывается уверенно и достойно. Профессор Шимон Перецович Маркиш объясняет феномен Кановича еще и тем, что он явился продолжателем основоположников русско-еврейской литературы, возникшей во второй половине XIX века, в частности, таких как Осип Рабинович, Леванда, Семен Юшкевич и др. Если это так, то весьма условно, даже – символически.
Григорий Канович по происхождению своему «другой еврей», чем, скажем, Осип Рабинович. Последний родился и вырос в черте оседлости, что не могло не сказаться на психологии его творчества. Литва, как известно, не была на территории черты оседлости, поэтому литовские евреи – особая, своеобразная ветвь евреев бывшей Российской империи. В Литве, в Вильнюсе – в особенности, еврейский язык (идиш) и литература на нем обрели особое развитие. А с литературой – и культура. Не случайно Вильнюс называли «Ерушалаим де Литэ» – литовским Иерусалимом.
Так вот, Канович – потомок свободных евреев, и уже этим он не похож на выходцев из черты оседлости. «Мудрость предков» (слова Бабеля) передалась ему от дедов, но это, повторим, была мудрость не та, что у предков Бабеля. Это мудрость людей, не познавших таких унижений и оскорблений, как их одноплеменники в Украине. Пращуры Кановича были людьми, гордившимися своим еврейством, им в голову не приходило, что от своего происхождения, своей истории можно отречься. Вот в чем исток свободы, которым пронизаны все произведения Кановича.
Даже трагедии, которые так часты в судьбах героев Кановича, не превращают их в нытиков, потерявших надежду и память о прошлом.
«Мы живем до тех пор, пока вспоминаем», — говорит один из героев повести Г.Кановича «Шелест срубленных деревьев».
Лучшие книги Кановича – это притчи, воспоминания о евреях Литвы, о своем народе, написанные на русском языке; они хранят библейский дух, который делает их частью двух литератур – русской и еврейской. Да и язык произведений Кановича особый. Вот взятый наугад отрывок из его прозы:
«Из голубой, необозримой сини слетались мои учителя и мои однокашники, моя мама и мой отец; слетались на неуловимый, как сон, парящий над облаками каштан, который – сколько его ни руби, сколько ни пили – никогда не срубить и не спилить, ибо то, что всходит из любви и происходит из печали, ни топору, ни пиле неподвластно».
Думается мне, что именно на язык Кановича обратил внимание Константин Паустовский, похвально отозвавшийся о его творчестве.
Чтобы понять то явление в литературе, имя которому Канович, надо помнить о том, что автор книг «Продавец снов», «Шелест срубленных деревьев», «Лики во тьме» и других (все написаны в послеперестроечное время) – человек устоявшихся принципов и убеждений, которым не изменял в течение всей жизни. В частности, в вопросе ассимиляции:
«Растворившись, ассимилировавшись, мы не стали ни равными, ни свободными, ни счастливыми, а лишь навлекли на себя двойное презрение со стороны тех, от кого бежали, и тех, к кому примкнули».
И теперь становится ясным, почему писатель, признанный не только в Литве, но и в России, писатель, избранный в числе немногих в первый Верховный Совет СССР, оказался в 1993 году в Израиле. Но и эта эмиграция, а точнее – алия (восхождение к Иерусалиму), не решила всех проблем. В одной из бесед со мной Григорий Семенович сказал:
«Я пытаюсь найти свое место здесь. Переход этот оказался для меня нелегким, ведь Израиль, который жил в моем воображении, в моем сердце, не совсем тождественен тому, который я встретил наяву. Здесь, в Израиле, я переживаю личную драму. Именно так. Когда жил в Литве, думал, что хорошо знаю евреев, их характер, их жизнь. Здесь оказалось, что не такой уж я знаток своего народа. И это я, родившийся в традиционной еврейской семье. Среди моих родных были люди и богобоязненные, и такие, кто приветствовал пришествие советской власти в Литву. Но и те, и другие никогда не отрекались от своего народа».
Герои его произведений не оказались стиснутыми местечковым бытом. Скорее наоборот, именно местечки помогли сохранить евреям национальную самобытность, свои обычаи, предания, не поддаваясь ассимиляции. Впрочем, к чему привело исчезновение местечек, точнее других сказал поэт Борис Слуцкий:
Черта за чертой. Пропала оседлость:
Шальное богатство, веселая бедность.
Пропало. Откочевало туда,
Где призрачно счастье, фантомна беда…
Григорий Канович, разумеется, не первый, кто писал о еврейских местечках. До него блистательно сделали это Менделе Мойхер-Сфорим, Шолом Алейхем, Ицхак Перец. Но упомянутые авторы писали на идише, Григорий Канович оказался первым создателем еврейской прозы на русском языке. И в этом направлении он, пожалуй, единственный. Рядом с его творениями можно поставить, быть может, только «Ярмарку» Ямпольского. Все остальное, что создано в этом плане за последние несколько десятилетий, в лучшем случае – инкрустация.
Проза Кановича отличается своей библейской образностью. В ней – следы и притч, и Псалмов. Есть в романе «Слезы и молитвы дураков» Кановича такая мысль:
«- Душа больна, — пожаловался рабби Ури, и его любимый ученик Ицик Магид вздрогнул.
– Больное время – больные души, — мягко, почти льстиво возразил учителю Ицик. – Надо, ребе, лечить время.
– Надо лечить себя, — тихо сказал рабби Ури…
Боже праведный, сколько их было – лекарей времени, сколько их прошло по земле и мимо его окна! А чем все кончилось? Кандалами, плахой, безумием. Нет, время неизлечимо. Каждый должен лечить себя, и, может быть, только тогда выздоровеет и время».
Отец писателя, знаменитый в Вильнюсе портной Шлейме Канович, стал прообразом для героев многих рассказов Григория Кановича. Есть в его книге «Шелест срубленных деревьев» новелла «Площадь висельников».
«Мой отец, любивший в субботние дни прогуливаться вместе со свояком Лейзером или часовщиком Нисоном Кравчуком… по просторной, облюбованной вездесущими попрошайками-воробьями площади, обсаженной тенистыми деревьями, по старинке продолжал называть ее Лукишкской даже после того, как ей было присвоено имя Ленина.
— Тебя, Шлейме, все время тянет назад. Что ты, как заведенный, повторяешь Лукишкская, Лукишкская? … — ворчал бывший чекист Шмуле, изгнанный из органов после убийства Михоэлса… и снова взявшийся за портновскую иголку. – Не пора ли, голубчик, привыкнуть к новым названиям и к новой власти?
Шмуле, которого хотя и вышвырнули из ГБ, к политическим шуткам относился по-прежнему с большой опаской. Кто-кто, а он-то хорошо знал, что советский строй шуток не понимает».
Однажды в Вильнюсе произошло любопытное событие. Связано оно было с памятником Ленину, установленным в Вильнюсе. В городе был человек, звали его Абрам Десятник, охранявший в 17-м Зимний. Он утверждал, что «на всех других памятниках Ленин похож на актера Щукина, а на нашем – точь-в-точь такой, каким был». Но Шлейме Канович был истинным портным и узрел то, чего не заметили другие.
«- Товарищ Ленин стоит в женском пальто, -… отчеканил отец.
— Не может быть! – воскликнул Хлойне. – Не может быть!
— Вот это да! – восторг распирал впалую грудь Рафаила Драпкина (известный в городе кинолюбитель – М.Г.). – Вот это да! В женском пальто! Вождь мирового пролетариата… — И он зажал рот, чтобы не прыснуть…»
Хлойне, бывший подпольщик, не один день просидевший в лагерях, воскликнул:
«Если бы такое случилось во времена Сталина, виновным не снести бы головы… Нельзя допустить, чтобы люди…, которые подмечают все наши недостатки, потешались над святым, над Владимиром Ильичом».
И старый коммунист Хлойне решил сообщить обо всем в Кремль. И далее рассказывает Канович:
«Отец от такой хлойниной прыти совсем сник… Он рассказал эту историю для того, чтобы как-то скрасить будни, и чтобы – хоть на день, хоть на час — стало веселее жить».
Я так подробно остановился на отрывке из новеллы «Площадь висельников», так как он является образцом той литературы, которая, на мой взгляд, принадлежит творчеству Кановича – русско-еврейской. Сам же Григорий Семенович не очень согласен с фактом существования такой литературы. Вот что сказал он совсем недавно в беседе со мной:
"Русско-еврейская литература, русско-еврейский писатель – это лишь приблизительные термины, которые подчас ничего не имеют общего с тем, что я думаю об этом. Я считаю так: нет русско-еврейских писателей, русскоязычных – тем более. Русский писатель, пишущий на еврейские темы не должен думать о том, к какой литературе, к какой словесности он принадлежит. Если он не принадлежит русской словесности, на мой взгляд, грош ему цена. Если тебя называют русскоязычным, а не русским писателем, то есть тебя не принимают в твоем же доме, значит ты – никакой не писатель. Приведу простой пример: какой писатель Искандер? Абхазский писатель, пишущий на русском языке? Я убежден, что Искандер – русский писатель; писатель, создавший свой мир и свой язык. Вы утверждаете, что Семен Фруг, Юшкевич – писатели русско-еврейские. Не согласен. Они, как и Бабель, — русские писатели. Язык определяет «национальность» писателя, а не его происхождение. Нельзя искусственно отделить Бабеля, Светлова, Жаботинского, Уткина от матери-родины. Поверьте, это не пафосные слова".
Григорий Канович, слава Богу, не обойден вниманием читателей, да и литературоведов. В последнее время книги его переводятся на иностранные языки. Его книги останутся в русской литературе, которой он, по собственному мнению, принадлежит. И всё же Канович –писатель русско-еврейский.
Окончание следует
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.
