Почему в двадцать первом веке в современной России вновь появился призрак Лидии Тимашук?
Галия МАВЛЮТОВА, Санкт-Петербург
День первого августа две тысяча двадцать третьего года выдался знойным и душным. Казалось, липкий пот плотной паутиной оплетает меня не только снаружи, но и внутри. Лежать бы сейчас в шезлонге на веранде и вкушать спелую малину: горстями её, горстями, чтобы сок по щекам и подбородку. Но, увы! Вместо блаженного отдыха я тружусь в офисном пространстве, задыхаясь от жары. Может, на улице полегче?
В обеденный перерыв я поплелась на рынок за черникой. Разгар сезона ягоды. Рынок захудалый, на окраине города, но жутко дорогой. Черники в этом году много, говорят, за десять минут иные умельцы литр ягод набирают. Понятное дело, лесные люди отличаются от офисных — знают, как проводить знойное лето с толком. Я выбрала ряд на рынке и встала у прилавка, пытаясь разглядеть качество ягоды. Черника на жаре сомлела, а цены зашкаливают. Пятьсот, четыреста пятьдесят, с мусором по четыреста. Дороговато. Я загрустила, но тут вдруг раздался грохот. Я перевела взгляд пониже, на ящики с лисичками. Грибы красивые, полезные, но, наверное, из золота сделаны: цена на них, как на ювелирные изделия. Моих офисных денег точно не хватит.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Переполненный ящик пошатнулся и едва не опрокинулся. Я подхватила его и поставила на место. Сейчас грибы рассыплются, продавцы соберут их вместе с грязью и за те же деньги нам, несчастным, продадут. Едкая мысль помогла разглядеть старушку, довольно внушительного роста, но с двумя костылями. Причем, один костыль она воткнула между ящиками, а свободной рукой оперлась на лисички. Ящик снова угрожающе зашатался.
— Вы, пожалуйста, не трогайте ящик, а то он грохнется, и всё рассыплется, — вежливо посоветовала я старушке с костылём. Та не вняла моему совету и ещё крепче вцепилась в ящик, будто не слыша меня. Я пригляделась. Старушка явно мечтала, чтобы ящик упал, она его раскачивала, но потихоньку, стараясь остаться незамеченной. Катастрофу надо было предупредить. Я прибавила тональности в голосе и вновь порекомендовала старушке-баловнице не трогать ящики, но она проигнорировала мои предостережения, продолжая свои хитрые манипуляции. Только я собралась выдать совет в третий раз, как сбоку прогрохотало небесным громом:
— А ты, еврейка, заткнись! А ты не слушай эту еврейку! Эти евреи всё захватили. Одни евреи кругом!
Мой третий совет застыл на языке. Старушка с костылём тоже замерла. Её секретик все разгадали. Она даже от ящика отстала. И тут я разглядела стоящего впереди мощного старика. Лет этак семидесяти пяти, то есть, года рождения примерно сорок восьмого прошлого века. Бодрый, крепкий, из ума явно не выживший, бывший итээровец, не из рабочих. И этот мощный старик громогласно хочет меня оскорбить. Вероятно, он муж хулиганистой старушки. И он защищает её, как может, как умеет. А защита состоит из оскорбления. Но почему еврейка?
— Ты очки-то сними, еврейка! – снова прогремел голос из-за старушки.
Супружеская пара пришла за витаминами. Муж приобретает, жена скучает. Он заступается за поруганную честь супруги, обзывая меня еврейкой.
А почему я должна снять очки? И почему всё-таки еврейка? Когда-то мне рассказывали старые люди, что в пятьдесят втором году во время процесса над врачами-убийцами, в Ленинграде люди танцевали на площадях от радости. Они не знали, как иначе выразить счастье, что с евреями скоро будет покончено. И тогда в Ленинграде будет город-сад.
Позже советская власть разобралась во всем и наказала виновных. У главной доносчицы отняли орден, потом снова наградили, и то увольняли её, то снова принимали на работу. Жизни так и не дали. А подполковника, ответственного за уголовные дела врачей-евреев, благополучно расстреляли через два года. Справедливость восторжествовала. Мне всегда казалось, что всё это происходило давно, в каком-то каменном веке.
Почему же через семьдесят один год дремучий каменный век догнал именно меня? Я ведь не еврейка. У меня татарские корни, и моя татарская бабушка Софья была бы возмущена. И если этот старик хочет меня оскорбить, пусть обзовёт татаркой, чтобы моя бабушка на том свете не обиделась.
Очередь сзади с напряжением, но терпеливо ждала оглушительного скандала. А я тупо зависла, пытаясь вспомнить работу В.И.Ленина «О национальной гордости великороссов», которую старательно конспектировала в институте по предмету «научный коммунизм», и даже зачёт сдавала, но всё забыла. Ни одного постулата так и не вспомнила. Кажется, в этой работе В.И.Ленин писал о равенстве всех национальностей. За свои труды он целый Мавзолей себе заработал. Да, придётся заново изучить статью.
Очередь сзади с напряжением, но терпеливо ждала оглушительного скандала. А я тупо зависла, пытаясь вспомнить работу В.И.Ленина «О национальной гордости великороссов», которую старательно конспектировала в институте по предмету «научный коммунизм», и даже зачёт сдавала, но всё забыла. Ни одного постулата так и не вспомнила. Кажется, в этой работе В.И.Ленин писал о равенстве всех национальностей. За свои труды он целый Мавзолей себе заработал. Да, придётся заново изучить статью.
Очередь глухо забурлила. Если бы я ответила вначале, а ты сам старый козёл, было бы увлекательно. Но главный источник марксизма-ленинизма сбил меня с панталыку.
Представление не состоялось. А мои глубокие мысли будоражили измученное духотой чело. Что, если очередь позади меня захочет плясать, как в пятьдесят втором году? Или они перестанут лечиться?
После обнародования списка врачей-евреев ленинградцы перестали посещать поликлиники, а больницы опустели. Они больше не доверяли врачам иной национальности. Я живу в Ленинграде-Санкт-Петербурге-Питере уже пятьдесят лет. Мне ни разу не сказали, что я татарская морда, нацменка и всякие другие гадости. Не было такого. Не было. Почему в двадцать первом веке вновь появился призрак Лидии Тимашук? И при чём тут я? Как можно оскорбить национальностью?
Вдруг я ощутила дуновение свежего ветра. Я подняла глаза и увидела, что престарелая пара сгинула, будто и не было. Ни старика, ни старухи. Как же так? Ведь старушка была на костылях, не могла же она улетучиться в одно мгновение? Я оглянулась. И сзади никого. Очередь будто дематериализовалась, растворившись в жарком воздухе. Ни одного человека. А ведь они так ждали увлекательное шоу в стиле а-ля малаховщина. Люди искренне хотели развлечься. Мне стало жаль разочарованных жителей северной столицы.
— Барышни, вы бы убрали ящики повыше, — сказала я двум лужским продавщицам, взиравшим на меня с явным недоумением. Обе напоминали непропечённые колобки. Бледные, вялые. Они равнодушно кивнули, но не бросились поднимать ящики. Я купила ягоды, порадовавшись, что хитрые колобки обсчитали меня всего на сорок рублей. Мелочь, а приятно.
На следующий день я всё-таки сходила на рынок, посмотреть, что там с лисичками. Интересно же. Кусочек моей жизни оказался растрачен на их спасение. Было так же душно и липко, но уж очень хотелось добиться справедливости, словно в этих ящиках заключался смысл ленинской работы о равенстве национальностей. Я была уверена, что два бледных колобка оставили ящики на прежнем месте, и когда-нибудь они свалятся, или их кто-нибудь нарочно сбросит, и нам всё-таки продадут грибы вперемежку с грязью и холерой, но втридорога.
О, как я заблуждалась! Ящики с лисичками красовались на прилавке, на отдельном высоком навесе. Весь ряд напоминал витрину ювелирного магазина, включая цены, а за прилавком улыбалась симпатичная девушка. Цены, разумеется, запредельные, куда же без них. Я улыбнулась девушке в ответ, и купила крыжовника на сто рублей. Ну, хоть что-то, не даром же я тащилась на рынок по удушающей жаре.
В моей ликующей душе бушевал ветер отвоёванной справедливости. Даже духота отступила. Жизнь удалась. Жаль, сезон черники заканчивается…
