Отец

Отца я любила больше всех на свете. По сравнению с мамой, он был молчалив и застенчив

Елена СОРСКИ

В раннем детстве мне катастрофически не хватало присутствия отца в моей маленькой жизни. Иногда я пряталась в укромные уголки и плакала там, тоскуя по отцу.

“Леночка, а где твой папа?”

"В геологической партии".

До моих 8-9 лет я видела его всего несколько месяцев в году: папа был нефтяник, начальник геологической партии. Они искали нефть и газ в пустынях Кызыл-Кум и Кара-Кум. Уезжали в марте и возвращались в конце ноября. Чёрные от загара, нестриженные и, как будто, дикие…

Тогда я плохо понимала, что такое – партия. Для меня это было что-то могущественное и суровое, периодически забирающее у меня обожаемого отца.

Иногда он нелегально “сбегал” на несколько дней из своей таинственной партии домой. Помню, что тогда я стеснялась и дичилась отца. Но одновременно моя душа пылала таким огромным счастьем, что от неумения выразить это счастье, я носилась по всем комнатам, прыгала по кроватям, пряталась за шторами и снова носилась, чтобы только эта любовь к отцу не взорвала меня изнутри.

От папы всегда чарующе пахло степью и ружьём, кожей ремня, патронташа и сапог.

И он всегда привозил мне что-то интересное.

После его приездов наш дом немного менялся.

В коробках селились ёжи и черепахи.

Пополнялась моя детская коллекция диковинок: то гнездо ткачика, похожее на войлочную рукавичку, то разноцветные сухие цветы и листья, или причудливые корни, а ещё необыкновенные камешки и окаменевшие морские раковины.

На книжных полках опять переставало хватать места для книг. Папа всегда привозил множество книг. Из-за дефицита их нельзя было купить в большом городе. Зато в забытых богом, полузаброшенных кишлаках они пылились годами на прилавках сельпо и магазинов.

Я могла часами стоять где-нибудь в уголке за шкафом, смотреть и смотреть на обожаемого мной отца, слушать его рассказы про степи и пески, про охоту и далёкие горные кишлаки.

Не знаю почему, но я и боялась отца. Не страхом, а застенчивостью.

Меня магнитом тянуло к нему и в то же время мне казалось, что я могу чем-то помешать.

Иногда отец брал меня на руки и начинал тискать, целовать и щекотать. Его ласки были немного грубоваты и когда он “сейчас у моей Леночки пожму её коленочки”, бывало даже немного больно.

И ещё щетина очень кололась — он не мог бриться и принимать цивильный вид из-за нелегального пребывания в городе – ведь он начальник и должен быть на своём рабочем месте в горах или в пустыне. В общем, в партии.

Хочется верить, что отец так же, как и я, не умел выразить свою любовь ко мне. Не знал, как обращаться с маленькими девочками, как бы боялся что-то повредить или сломать во мне, потому что сильный и мужчина.

Возможно, корни этого следовало искать во взаимоотношениях с его младшими братом и сестрой: в войну они остались практически на его руках.

Папе не было двенадцати, когда его отец ушёл на войну.

Папина мама, моя бабушка, сутками работала. Папе, по сути самому ещё бывшему ребёнком, пришлось нянчить четырёхлетнего брата и двухлетнюю сестру. И готовить еду, и вести хозяйство, и отоваривать карточки.

Но я — маленькая этого не знала. Мне только не хватало отца и поэтому невероятно сильно хотелось, чтобы он забрал меня с собой.

Я любила прятаться в шкафу, это был как бы мой домик. Там, в тишине и полумраке я мечтала о “партии”. Представляла, как варю папе и его работникам супы и каши на костре, сушу их спальные мешки, чищу ружья, пою рабочих лошадей.

Мне хотелось быть необходимой отцу, стать для него незаменимой помощницей.

Эти мечты были для меня почти реальной жизнью. Так мне становилось легче ждать отца из долгих разлук с ним.

— Пап, расскажи, как ты маленький был.

— Да я плохо помню. Мы тогда в Кулябе жили. Отец, деда Ваня, на границе служил. А мать моя на курсах провизоров училась. Бывало, в Ташкент уезжала к матери своей, к бабе Саше. Помнишь Александру Николаевну? Прабабку свою?

Я помню. Тоже плохо, но помню.

Огромные яблони опустили ветки так низко, что я могу достать их. Мне года три. БабСаша сидит на веранде. А я рву зелёные кислючие яблочки и тут же ем их. Глаза даже щурятся, как кисло! И всё равно ещё хочется, всё равно вкусно.

Потом не помню.

А вот я на коленях у бабСаши. Она всё также на террасе сидит, наверное, это тот же самый день, когда я яблоки ела.

Бабушка гладит меня по голове, пальцами бережно распутывает мои растрёпанные кудри.

Морщинистая, маленькая, сухонькая и очень старенькая.

1870 года рождения. 22 апреля. Как Ленин. Поэтому я помню.

Она родилась где-то в Прибалтике. Помимо русского и узбекского, знала польский, литовский (или латышский? эстонский?..), прекрасно рисовала акварели, играла на рояле. В тридцать девять стала вдовой. Хоронила мужа будучи беременной последним сыном.

Родила и воспитала 12 детей. Получила орден Матери-героини.

Мария, Михаил, Екатерина, Владимир, Ольга, Елена, Надежда, Сергей, Наталья, Николай, Алексей, Василий – вот сколько у меня бабушек и дедушек только с папиной стороны.

Бабушка кладёт руки на стол, и я замечаю, что они слегка трясутся.

Она наклоняется ко мне близко-близко, прижимается щекой к моей щечке, нежно обцеловывает мои зелёные после яблок ручки. И каждый пальчик по отдельности. Моя рука мааааленькая. Бабушкина большая.

— Баб, почему у тебя ручки дрожат?

— Почему дрожат? Потому что я живая.

Сейчас мне 67.

Я запомнила это на всю жизнь.

Потому что живая.

— Ну, пап, а дальше что?

— Когда твой дед уходил на войну, он сказал мне: “Валерий. Сын. Ты ещё мал, но выбора у тебя нет. Я ухожу и не знаю, вернусь ли. Ты остаёшься вместо меня, мужчиной в доме, защитником и кормильцем для твоей матери и… Витальки и Ляльки. Вот ружьё. Это тебе. Мужчине оно пригодится.

Потом взял меня за подбородок, поднял моё лицо к своему: “Это тебе на память обо мне”.

В тот день, после ухода отца я взял ружьё и спрятался в дровянике.

На полках стояли огромные бутыли с вином, что делал отец в прошлом году. Он любил, когда есть запас, домовитый был.

Ружьё жгло руки. Хотелось пострелять. И в то же время мне было не по себе: что это – "быть мужчиной"? А школа как же?.. Я не понимал, как дальше жить. Чем больше я думал, тем муторнее мне становилось.

На гвозде у двери висел синий рабочий халат отца. Не знаю зачем, я надел его. Он был мне почти до пят… рукава слишком длинные для меня… разве что, ворон пугать.

Слёзы потекли у меня от жалости к отцу, к себе, к матери… Хорошо брату и сестре, они маленькие, ничего не понимают…

Так я и сидел, закутавшись в отцовский халат, с ружьём на коленях и плакал навзрыд… Мужчина…

Здесь папа грустно усмехнулся.

— Дальше, дальше рассказывай, пап.

— Ружьё это пригодилось. И ещё как! Можно сказать, спасло нас. Тогда Ташкент был не такой огромный, как сейчас. Тогда, в сорок втором, тугаи тянулись по Салару и Анхору (каналы). В тугаях фазаны, зайцы водились… Поначалу я безбожно мазал. А знаешь, как это охотиться, когда голоден?

Идёшь тихонько, слышишь: фазан заклёкал… притаишься, даже не дышишь… и видишь – вон он, побежал. Вскидываешь ружьё и… мимо.

А в животе уже бурчит. Кажется, что это жареный фазан убежал от тебя. Плакал я от бессилия и неумелости своей… и ещё от голода.

У нас пёс был, Басмач. Полукровка, ирландский сеттер с дворняжкой.

Ох и умный! Охотник замечательный. Я очень любил его. Мы везде с ним вместе были.

Как промажу по фазану… Басмач посмотрит на меня с укоризной и вильнёт хвостом, мол, ладно, следующий наш будет. Утешал как бы… и опять нос свой по ветру, дальше дичь ищет.

А сам ещё голоднее меня.

Раз карточки надо было отоварить, хлеб получить и патоку с пивзавода.

Бегу я, радуюсь заранее – повезёт, может. Иногда хлебный довесок давали. Мама разрешала мне его съедать. “Ты кормилец наш, тебе силы больше надо”.

Бегу я, пыль на дороге шёлковая, горячая… ноги босые.

Остановлюсь где-нибудь в тенёчке, где арык… ноги в воду… и кажется, что вода – кипяток! Не, это вода холодная такая, горная. Умоюсь, животом на землю лягу и воды вдоволь напьюсь… Тогда воду можно было прямо из арыка пить.

А Басмач как всегда рядом… тоже налакается воды, ляжет на траву, дышит тяжело и с розового языка капли воды на лапы падают.

После воды ещё больше есть хочется… и снова мы бежим по пыли под солнцем.

Бегу и думаю: я весь довесок не буду есть. Одну половину только сразу съем. А вторую ещё пополам поделю и дам одну часть Витальке, вторую – Ляльке. Они маленькие, им хватит. От своей части немного Басику отломлю.

Можно ещё палец в патоку макнуть и на хлеб… сесть у арыка и потом водой запить. Хорошо!

В этот раз повезло, довесок большой достался.

Я сильно устал, шёл уже, не бежал. Басмач плёлся за мной. Тоже устал.

Сейчас будет поворот, там арык близко к дороге подходит и тутовник растёт. Я сяду на краю арыка, поделю хлебный довесок… Сразу есть не буду… или нет, буду, но маленькими кусочками, чтобы на подольше. И водой запью.

Как это случилось, не помню. Как-то… Довесок выпал у меня из рук в пыль, на дорогу и отлетел в сторону. Басмач мгновенно кинулся и схватил хлеб.

Он весь сгорбился, пытаясь заглотить весь кусок сразу. Я бросился на Басмача: “Отдай, фу! Брось!”

Я так бил его… он взвизгивал и продолжал хватать раскрошенные куски, припадал на живот, визжал и всё равно заглатывал этот хлеб. Я не успел собрать кусочки…

Я бил и бил… и снова бил и пинал его. Басмач скулил, отбегал и снова возвращался, пытался найти ещё. А я продолжал бить… Там уже ничего не было, ни одной крошки.

Басмач лёг на дорогу, опустил голову на лапы и только вздрагивал от моих ударов.

И молчал. Знал, что виноват.

Я сел у обочины. Есть не хотелось.

Хотелось стать камнем. Не помню, сколько я так просидел, с полчаса, наверно. Тут чувствую, под локоть мокрый нос тычется…

И всё… Я так зарыдал… в голос. Басмач рядом молчал, молчал и тоже завыл. Сидели мы там, на краю арыка, под шелковицей и выли оба. Мне так жалко Басмача было.

Сколько лет прошло… На том месте теперь девятиэтажка стоит.

Еды – вон, холодильники ломятся… А как вспомню… Басмача очень жалко, за то, что избил его. Он всё понимал.

— Пап, а как Басмач обмотал вожжами президента?

— О, это другая история. Мать на работу собирается и говорит мне: “Валерка, смотри, что-то с Басиком неладное. Отравили, может. Утром я встала — его во дворе не было. Сейчас вернулся и что-то неможется ему. Скукоженый какой-то ходит и, вроде, места себе найти не может… Пьёт много. Следи, чтобы вода у него постоянно была. Да, с ребятишками на большую дорогу не ходи. Говорят, цыгане в кибитках ездят, малышей крадут и продают потом. Тут, в тупичке играйте”. И ушла.

Я проверил, вода у Басмача есть. Тут малышня проснулась. Обоих одел, умыл, причесал, покормил. Потом печку растопил, картошку со свёклой варить в казанке поставил. И закрутился — грядки прополоть надо, огородик маленький, но всё же… Яблоки-паданцы собрать ещё, почистить и запарить.

Пропалываешь ли траву или паданцы собираешь, а глаз да глаз за Лялькой и Виталькой нужен…

“Куда вожжи делись?” И трёхэтажный мат…

Это Сенька, сосед через забор. У него лошадь и водовозка.

“Вчера, как купил вожжи, промазал их хорошенько дёгтем и вот тут вот, в тени положил. Куда они за ночь делись?” Мат-перемат.

“Кому они понадобились? Цыгане, что ли, через забор перемахнули и вожжи спёрли? А что ж бочонок с патокой не прихватили?”

И мат. Ругается нещадно. Мой словарный запас обогащает. Мне приходится то Витальке, то Ляльке уши затыкать, чтоб не слушали.

“Да, туть-распротуть, где ж вожжи-то?” — бушевал Сенька долго.

К обеду Виталька с Лялькой уморились, я их покормил картохой со свёклой и спать уложил. Вот и отдохнуть немного можно, в ашички поиграть, что ли? А меня как в снег головой засунуло – Басмач! Мать ведь предупреждала.

И тут я увидел его.

Басмач на негнущихся лапах ходил вокруг огромного и колючего розового куста. Мать очень любила розы. Говорила, что этот куст сорта "Президент". Вот Басик вокруг Президента ходит, ходит… Странно как-то ходит и временами хвостом прямо в куст тычется. Будто на ветки с шипами сесть хочет… Из-под хвоста басмачьего, вроде торчит что-то… Ходит Басмач, ходит. Пятится задом в куст, пятится… А я всё смотрю.

Вижу – Басмач начал отходить от куста. Всё так же, на негнущихся лапах, сгорбившись и очень медленно. Морда у него при этом такая сосредоточенная, будто контрольную по математике решает. Голову слегка поворачивает, уши назад вострит, как прислушивается, что там у него в тылу происходит.

Я обошёл его и обомлел. Каким-то непостижимым образом то, что всё утро торчало у Басмача из-под хвоста, пёс умудрился зацепить за колючки "Президента".

Теперь Басмач медленно двигался в противоположную от куста сторону. А из него всё вытягивалось и вытягивалось наружу нечто необъяснимое, непомерно длинное и белое. Змея? Верёвка?..

Вожжи! – догадался я наконец. Басмач с голодухи сожрал у соседа вожжи с дёгтем. Тогда я больше всего опасался, что Сенька в этот момент заглянет через забор и узнает свои вожжи. Он ведь запросто мог пристрелить Басмача за воровство — по законам военного времени. Бог миловал, а Сенька мог, он такой был.

Вышедшие из Басмача вожжи я подцепил палкой, затащил в дровяник и завалил дровами. Мать потом шепотом ругалась, зачем так много дров набросал на вожжи. А ночью мы с ней вытащили их и в мешке, отволокли на речку Чулью. При лунном свете мы вдвоём с мамой мыли и чистили эти вожжи. На них ещё два железных кольца оказалось.

Этой же ночью мы перебросили чистые вожжи через забор, обратно к Сеньке.

“Чудес на свете нет. Но иногда чудо всё-таки случается”.

Так, потом на протяжении долгих лет, до своей смерти почти, рассказывал дед Сеня необъяснимую для него историю пропажи и находки вожжей.

“Я их для чего дёгтем мазал? Чтоб они мягкие и упругие были. Когда купил на базаре, они как палки сухие были… Вот возьми-ка полосу бычьей кожи и высуши на солнце – палка палкой станет, крепче бамбука. Дёготь он умягчает, вишь…, да… а они взяли и пропали, прям со двора. Нет, как нет вожжей моих… Что ж, новые покупать? Я в бога не верую. А как вожжи-то пропали, я возьми и скажи, мол, Господи, что ж это за наказанье такое? Куда вожжи делись? Да. Наутро во двор выхожу – да вот же они, миленькие. Лежат себе так же в тенёчке и не квакают. Взял их. А они такие мягонькие стали, прямо шёлковые, хоть девке в косы заплетай вместо лент. Чудес на свете нет. Но иногда чудо всё-таки случается. Слышь? Случается, говорю, чудо-то”.

Эти вожжи прослужили ещё долго, всю войну. Уже и телега-водовозка развалилась, мы с неё потом в речку прыгали. Лошадь исчезла, а вожжи всё висели в сарае Сенькином. Слушатели этой истории смотрели на вожжи, качали головами, думали, врёт старый дед. Только мы потихоньку смеялись, потому что знали настоящую историю. Но молчали. Ещё розовый "Президент" знал. Но и он молчал. Как партизан”.

— Рассказывай, папа, рассказывай.

— Тебе уже спать пора. Мама ругаться будет.

— А мы ей не скажем. Ну, пожалуйста. Ну, паааап.

— Первый год, как дед ушёл на войну, мы плохо жили. Голодно очень. Ну, там летом овощи, фрукты были, конечно. А вот зимой… Дров не было, топили чиёй. Знаешь? Чия или чий. Тростник такой, по берегам речек растёт. Но его ведь ещё набрать надо. Сгорает он быстро. А я один, мать на работе. С Лялькой да Виталькой много ли соберёшь, если на обратном пути ещё и их на руках тащить надо. Маленькие ведь. Виталька постарше, старался сам идти большую часть пути. Вот он и простудился. Сильно. Уже весна, а он всё кашляет. Бледный стал, прозрачный. Тёмные круги вокруг глазок.

Мать хоть и в аптеке работала, а всё равно достаточно лекарств не могла взять. Тогда, знаешь, всё для фронта, всё для победы. Мать всегда честная была. Даже ради ребёнка своего не могла… Меня просила, чтобы я Виталика больше на солнце держал.

Вот как-то сидим мы возле арыка. Виталька на половичке на солнышке греется. Я стелил ему половичок старенький. Лялька уже болтать хорошо научилась, цветочки собирает. Весна. Апрель был, наверно. За Лялькой Басмач следит. Он нянькой был хорошей. Никого к детям не подпускал. Загородит своим телом и рычит так страшно… попробуй, подойди. Хотя он за всю свою жизнь так никого и не укусил.

Идёт мимо нас старик-узбек. Я раньше видел его, он с гор к дочери своей приезжал. Горный узбек. Люди говорили, табиб хороший. Травами мог лечить.

По-русски он не говорил. Да я узбекский знал. Вот этот старик подошёл к Виталику и Басмач ведь подпустил его! До чего умный пёс был, всё понимал. А узбек этот посмотрел на Витальку и говорит мне:

"Плохо дело. Мальчика надо тёплой кровью отпаивать. Тогда жив будет. Мать есть? Матери скажи".

Вечером я всё рассказал маме. Она заплакала: “Где же мы кровь свежую возьмём?”

Я к тому времени уже хорошо стрелял. Вот подстрелил я пару зайчишек, фазанишку одного и на скотобойню:

“Дядя, у меня братишка сильно болеет. Табиб сказал, что ему кровь свежую давать надо, чтобы выжил”. И отдал ему дичину.

Да. Так вот… два раза в неделю я таскал дичь на скотобойню и отдавал её тому дядьке. А он выносил полстакана крови, коровьей или овечьей. Прям горячую.

Я садился в теньке и тут же поил Витальку этой кровью. Сначала он давился, не хотел. Потом привык. Вот если бы не привык, не выжил бы, наверно.

Как ты его в детстве звала? Клиталик? Вот, не было бы твоего дяди Клитальки. Такие дела… Спи давай. Поздно уже.

Из сборника “Аисты в капусте”

19.11.21-27. 08. 24–31.03.26

Злополучное платье