В пустыне Негев было время звездопада…
Рая ВЕЙЦМАН
Рисунки Натали Вейцман — художницы, дочери автора, покинувшей этот мир в 37 лет
"Остановись на полдороге,
доверься небу, как судьбе,
подумай – если не о боге –
хотя бы просто о себе".
Евгений Евтушенко, «Проклятье века»
Свой традиционный сбор – он же мальчишник – они проводили в пустыне Негев недалеко от Мицпе-Рамона, приурочивая его к метеоритным дождям–звездопадам, которые здесь было хорошо наблюдать из–за полного отсутствия огней, и случавшихся несколько раз в году, что позволяло, созвонившись, выбрать удобное для всех время. Друзья жили в разных городах, но доехав до условленного перекрёстка пересаживались в одну машину, так велико было нетерпение встретиться.
Эдик был бодрый, жизнерадостный, покладистый, бородатый, лысоватый мужик, почти наполеоновского роста, и поэтому у него была самая большая машина (нужно же как-то самоутверждаться) и дальше ехали на его Хаммере, доверху загруженном едой и выпивкой.
Огромное оранжевое крыло с коралловым подбоем неожиданно нависло над лобовым стеклом, вынуждая тормозить на крутом повороте, и так же стремительно умчалось вправо, на запад, увлекая за собой стайку мелких, бледных облаков, на которых, как на щёчках юных красавиц, играл румянец; и укатилось в сторону заходящего солнца, и растворилось в многоцветье раннего заката, где желтый цвет плавно переходил в карминный, а тот, в свою очередь, перетекал в звенящий бирюзовый, неожиданно поблескивающий голубым с вкраплениями лазури, и только на стыке с землёй сгущался до фиолетово-чёрного, приколотого посередине золотисто-алой брошью солнца. Многоголосая полоса, казалось, стояла на месте, или двигалась вместе с машиной, но внезапно появлялась слева, но уже в следующее мгновение вновь оказывалась справа. Ничего загадочного – машина мчалась по серпантину, и солнце, не спеша уходить за горизонт, заглядывало то в окно пассажиров, то как бы хитро подмигивало водителю, или поддразнивало его – кто быстрее?
И едва друзья, съехав с извилистой дороги, спустились на дно кратера, каньон погрузился во мрак, весь небосвод стал бархатно-тёмно-синим, почти чёрным, а через мгновение на небе появился серпик луны. Друзья грамотно выбрали новолуние, чтобы тусклый свет луны не мешал их наблюдениям. Проскочив, не задерживаясь, смотровую площадку (столько раз здесь бывали), не снизив скорость, издали бросили взгляд на гору Верблюд — груду камней, так на него похожую, а дорожный знак на спуске в кратер «В тёмное время суток въезд запрещён», гарантировавший кромешную тьму на площадке для наблюдения, вынудил их разобрать сумки и спуститься по крутым ступеням на самое дно кратера, мимо скал цвета расплавленного золота с вкраплениями охры и брызгами умбры.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Время наблюдения за звёздами ещё не настало, и вслед за многочисленными группами, разместившимися поблизости, друзья разожгли костёр, расставили на складном столике еду и питьё – а как же без этого? – Разговор не клеился, и передавая гитару из рук в руки, тихонько напевали свои и чужие, ставшие родными, песни.
Эдик дождался, когда прогорят угли в мангале. Залил водой костёр, чтобы огонь не мешал любоваться звёздами. Раскалённые угли злобненько зашипели и остыли. Не зря он привёз своих друзей в этот богом забытый, или им же сотворённый кратер. Он лёг с краю на большую колючую циновку, на которой мирно разместились его друзья в одинаковых позах, удобных для изучения звёздного неба: ногами на юг (обязательно), левая рука под головой – для удобства. Правой рукой каждый распоряжался по своему усмотрению. Виктор, высокий, подвижный брюнет с едва побелевшими висками, всю дорогу развлекавший друзей новыми песнями, оставил гитару в машине, чтобы защитить от утренней сырости, но отбивал ритм на циновке, время от времени стряхивая сигаретный пепел цвета чернёного серебра, а вальяжный Игорёк тихо мурлыкал что–то незнакомое. Артур безмятежно спал – умаялся. Вчера было открытие его персональной выставки в галерее в Яффо. Друзья, конечно, помогли привезти и развесить работы, но волнение и ответственность автора сделали своё дело – уснул в самый неподходящий момент: вот–вот начнётся звездопад.
Эдик напрягся, услышав странный шорох на другом конце подстилки, но тут же успокоился, вспомнив, что сам привёз и расстелил верёвку из овечьей шерсти вокруг лежбища, которая не даст ни змее, ни тем более мыши прошмыгнуть в очерченный круг. Он уже даже догадался, откуда появился шорох: шуршание издавал полиэтиленовый пакет в кармане Шурика, который извлекал из него орешки и поспешно отправлял их в рот, настороженно оглядываясь – не видит ли кто–нибудь его манипуляции. Эту привычку он приобрёл ещё в студенческие годы, чтобы заморить червячка ещё на лекции и не пойти в столовую с однокурсниками – всегда кто–то мог попросить рубль в долг, который никогда не возвращали. На вопрос приятеля «Почему ты такой жадный?» — не задумываясь ответил: «Я не жадный, я экономный». И друзья знали, что это было правдой: у родителей деньги не брал, все годы учёбы работал, потому и экономил каждую копейку даже на походах в театры и в кино.
Эдик усмехнулся, вспомнив поездку к Сашке в Цфат. Ребята привезли, как водится, большой ассортимент напитков, алкогольных и не очень. Людка поспешно разложила докторскую колбасу на тонко нарезанные ломтики олимовского батона. Сашеньке на отдельном блюдечке была подана сыро-копчёная колбаска на цельнозерновом хлебе. «У Шурочки гастрит», — оправдывалась жена, подкармливая своего тощего муженька, а гости недоумевали не потому, что Докторская была бы ему полезней, а потому, что застолье явно затягивалось, и визит перешёл все возможные временные границы, и нужно было разъезжаться по домам, а Сашка ещё не повёл друзей в мастерскую, показать, над чем он сейчас работает. Они уже знали, что его «пасёт» какой-то арт дилер из Голландии и даже пристроил две его работы в музее. Они радовались за друга, но в тот день не увидели его новые работы. Он так и не научился доверять даже близким людям – вдруг «уведут» идею. Совсем не к месту Эдик вспомнил, как в Питере, накануне свадьбы, Саня слегка смущаясь сообщил, что на свадьбу не может его позвать – нет места за столом, но беззастенчиво предложил Эдику отдать ему зимнюю шапку – не ондатра, только нутрия, но совсем новая, подаренная дядей (у родителей таких денег отродясь не водилось) – «Не может жених явиться в дом невесты в старой отцовской ушанке», — аргумент был серьёзный, и Эдику достался облезлый Сашкин треух, в котором он так и проходил до конца учёбы, в вязанной шапочке зимой замерзали уши.
Небо было тёмно-синим, слегка светлеющим вокруг тонкого, юного, изогнутого ноготка светящейся Луны с непривычно устремлёнными вверх рожками. Пугающий и завораживающий мгновенный захват всего купола неба этим иссиня-чёрным варевом, поглотившим все цвета, неожиданно заиграл, засветился звёздами, но не тем метеоритным дождём, который так давно ждали, а каждодневными, привычными. Но и они радовали в предвкушении звездопада Персеиды, который придёт со стороны созвездия Персея. Над головой засветилось самое романтичное созвездие — Кассиопея – сердце и душа ночного неба, символизирующее любовь. Первым увидел падающую звезду Виктор, который, не надеясь на свою реакцию, сжимал в руке листок с заветным желанием, но, прежде чем произнёс его, разбудил задремавших друзей.
Хотелось вскочить, насколько позволял радикулит, но все лежали, неотрывно глядя на Млечный путь и на мчащиеся раскалённые сгустки света.
— Остановись на трудном пути и посмотри вокруг. Кто смотрит только на землю – не видит звёзд, — шёпотом произнёс Виктор фразу с плаката, висящего в их комнате в общежитии. Все помнили её, но никто не знал автора.
— Вторую жизнь мы уже худо–бедно проживаем – другая страна, тяжёлый климат, новый язык, — почти оптимистично резюмировал Игорь, почесав рыжую бородку, призванную компенсировать ранние залысины, — мой Ренессанс не между Средними веками и Новым временем, а между Застоем, перешедшим в Перестройку и жизнью в Израиле. Там рисовал плакаты, а для творчества не было ни времени, ни места, а сохранившиеся со студенческих времён картины лежали под кроватью в чемодане, который прогнулся, треснул под нашей тяжестью (мы тогда были худые, но не в меру активные по ночам), работы деформировались, а сохранившиеся сжёг на пустыре перед отъездом из страны, — Игорь горестно вздохнул, -Всё в той жизни унижало: кооперативную квартиру смогли купить лет через пятнадцать, почти перед самым отъездом в Израиль; вокруг были красивые здания гостиниц и санаториев, а мы, чтобы искупаться в Чёрном море, поселились в каком–то курятнике в Крыму, на работу подолгу не могли устроиться – республике нужны были национальные кадры. Двоюродный брат из Израиля, получив наши фотографии, написал: «Ваши фотографии такие же серые, как и ваша жизнь». Чернобыльская авария переполнила чашу терпения, — Игорь поднялся с колючей, холодной циновки и, заложив руки за спину, стал отмеривать круги вокруг подстилки, — Возрождение началось почти с первого дня в Израиле: приняли в Союз художников, участвовал в групповых выставках, а потом и персональные пошли, избрали в правление, преподавал в школе и в колледже. А потом болезнь шарахнула. Я ещё во время Ковида сделал серию миниатюр, подкрепив стихами Бродского, правда, написанными по другому поводу: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку», но это так, под занавес. Но из Объединения художников не вышел – папа бы гордился моими успехами. Я не мог его подвести. Все наши отцы могли бы нами гордиться. Они вернулись с войны, тяжело работали, чтобы мы могли осуществить их мечту – получить образование, стать приличными, честными людьми, а не стали, не дай Бог, плотниками или портными. И мы постарались. Жаль, что они не приехали с нами — хотели, но не успели, — голос его дрогнул.
Витя по привычке продолжил лирическую линию: «Первый тайм мы уже отыграли, но одно лишь успели понять — чтоб тебя на Земле не теряли постарайся себя не терять».
— А для меня Covid стал триггером возвращения к живописи, — включился в разговор Артур, — все сидели в карантине по домам, делать было нечего, времени с избытком. Накупил краски и кисти и стал работать. Вскоре появились покупатели, а за ними и спонсоры, стали печатать в журналах, организовали выставки и понеслось. А начиналось банально и печально. Мы прилетели в Израиль 15 января 1991 года, радостные и возбуждённые спустились по трапу, и первым звуком на Земле Обетованной была сирена воздушной тревоги. Нас опекала юная солдатка с рыжими кудряшками, не с автоматом, а с коробкой для противогаза наперевес, но и им она не смела воспользоваться по дороге в бомбоубежище, потому что мы – её подопечные — ещё не успели получить приборы от службы тыла, необходимые в борьбе с ненавистным Саддамом Хусейном. Весёленькое начало. А после отбоя воздушной тревоги нас на такси отправили в Хайфу, где жили наши друзья, и на въезде в город мы увидели в небе радугу. Я счёл это хорошим знаком для художника и вскоре, получив противогаз и собрав все привезённые картины, отправился в Иерусалим на комиссию по приёму в Союз художников. Несмотря на то, что я уже был членом молодёжной секции художников Белорусии, мне не сильно обрадовались и даже усомнились, что это мои работы, и что я их не купил у кого-то или не срисовал из журнала. Может быть их смутила моя моложавость, — Артур и сейчас выглядел спортивно и не по возрасту молодо. – Это, конечно, ударило по самолюбию. Я был молодой, здоровый, обидчивый. Быстро организовал бизнес по ремонту квартир и брал кисти в руки, только чтобы побелить стенку. Тридцать лет не только не рисовал, но и пойти на чью – то выставку не мог. Вы-то меня понимали и не обижались, а до чужих мне не было дела, впрочем, как и им до меня. Это сейчас я признанный и востребованный художник, но по гамбургскому счёту моя выставка – фуфло, — безжалостно заявил Артур, — я никогда уже не смогу так рисовать, как делал это тридцать лет тому назад: обломали крылья моему ангелу–хранителю.
А Виктор, вспомнив последнюю серию работ Артура, где босая дева с распущенными волосами шла по лугу, сжимая в руках горящую свечу, продолжил в избранном им на сегодня лирическом стиле, призвав на сей раз на помощь Бориса Пастернака:
На свечку дуло из угла,
И жар соблазна,
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.
— Стихи–то хорошие, а ты когда возьмёшься за работу? – безжалостно отчитал друга Александр, хотя и знал, что в семье Виктора не всё гладко, — Приезжай ко мне в Цфат. У нас горы, воздух. Не хочешь, а рука тянется к холсту.
— Спасибо, я подумаю. Пока нет мотивации. Планировал выставку в центре, а там очередной обстрел, прямое попадание. Я рисую, когда не пишется и пишу, когда не рисуется. А писать стихи можно везде.
Я вообще–то привык работать в одиночестве, не люблю, когда у меня стоят за спиной во время работы, но однажды сам подсмотрел как пожилой художник создавал холст, — признался Виктор, — он сажал большие блямбы краски на всю поверхность холста, растирал кистью или шпателем, затем соскребал всю краску мастихином, снова набрасывал краску, размазывал и соскребал, отправляя краску в ведро. И только добившись нужного эффекта, начинал прорабатывать форму. Было похоже на автоматическое письмо, задействовались эмоции и даже включалось подсознание. Идя только от разума, ничего нового, стоящего создать нельзя.
— А девчонки на курсе накладывали краски скупо, маленькими точечками, то ли не могли справиться с большими кляксами, то ли экономили краску, — подключился к разговору Шурик и сразу взобрался на своего излюбленного конька – взаимствование или даже плагиат, — а некоторые приличные, но бездарные студентки просили перед обходом отдать им ненужные наброски. А иногда их «сборную солянку» оценивали даже выше, чем наши оригинальные этюды.
— А мне это никогда не мешало, — отозвался добродушный Игорёк, — однажды придумал разрезать акварели на полоски и переплетать их. Некоторые пейзажи от этого выигрывали, и вскоре все мои коллеги, для которых я организовал мастер класс по акварели, начали резать и переплетать свои картинки. А мне пришлось от этой идеи отказаться.
А метеориты всё летели, вспыхивали и гасли. И главные желания уже были загаданы.
— Я, к сожалению, рано понял, как нам «подфартило» родиться на стыке сороковых и пятидесятых. У шестидесятников была надежда, была оттепель, а нам достался застой: диссидентство, апатия, либо компромисс, приспособленчество, — Виктор прервал излияния, обнаружив, что световые вспышки стали не только частыми, но и яркими. Долго, неотрывно смотрел на звёзды. Сел, повернулся лицом к друзьям и продолжил рассказ. — Помните, после второго курса нас повезли на пленэр в местечко Железо в Лужском районе?
— Ещё как помню. Главная достопримечательностью посёлка были комары – настоящие кровососы. Рисовать мы не могли – только отмахивались от кровопийц, и наш куратор посоветовал раздеться и сдаться на милость прожорливых насекомых, — Шурик стал инстинктивно почёсываться, — а они продолжали пикировать, только уже на обглоданную плоть.
— И после очередного налёта я отправился искать место для этюдов, — продолжил Виктор, — нашёл живописный заброшенный амбар, напоминающий кадр из фильма ужасов: из всех щелей торчала, причудливо извиваясь, ржавая арматура, гнилые доски были изъедены жучками и утыканы гвоздями. У крыльца валялась облепленная мухами то ли собака, то ли лиса. Но самым сюрреалистичным, несмотря на полную реальность, был плакат, перекрывавший почти всю развалюху. На когда–то белом, посеревшем от времени холсте, ровными большими красными буквами было написано: «Простые советские люди повсюду творят чудеса!» Я успел сделать несколько быстрых набросков, и, преследуемый стаей кусачих комаров, изловчился дважды щелкнуть затвором часто выручавшей меня дешёвенькой «Смены».
На отчётной выставке я с гордостью, обычно мне не свойственной, выставил рисунки углем и одну акварель того самого амбара, и буквально назавтра явились три добрых молодца в одинаковых коричневых болоньевых плащах и зеркальных очках. Они любезно, но настойчиво пригласили меня в Ленинскую комнату и стали дружно допытываться, кто мне дал эту картину. Я настаивал на своём авторстве, и они стали выяснять, кто подал мне идею. И тогда пришлось предъявил фотографии загадочного объекта. Они потребовали отвезти их на место преступления (я тогда ещё не понял в чём оно заключается), привезли двух алкашей из ближайшей деревни, которые успешно развалили халабуду, сожгли плакат, но от этого пейзаж не стал менее апокалиптическим. Для меня эта история имела лишь отдалённые последствия: вспомнив, что я еврей по детям от первого брака моей второй жены, я предложил ей обратиться в ОВИР, о чём ни разу не пожалел, в отличие от некоторых настоящих евреев, и даже полукровок.
— Пашка Прогер давно не звонил, -посетовал проснувшийся в очередной раз Артур, — с тех пор, как он превратился из Павла в Пабло, стал писать картины исключительно в голубых и розовых тонах и подписывать их PabloP., с ним стало непросто общаться.
— Помнишь, как наш молодой, но уже прославленный преподаватель истории искусств иронизировал по поводу его абстрактной картины на зональной выставке? «Бескрайняя пустыня опалённого солнцем разума», — иронично и почти некстати вклинился в разговор Александр, — а восхваляет преподавателей и коллег, только чтобы поднять свой престиж.
— А я не жду, когда он позвонит, я сам ему звоню, слышу бодрый голос, узнаю о новом проекте, который неплохо продвигается, — среагировал Игорь и сразу замолк, вспомнив, что об этом проекте Павел рассказывал ещё в прошлом году. А его история с подвязанной к руке кисточкой`ala Ренуар звучит впечатляюще, но никак не вяжется с росписью потолка.
— Он всегда был фантазёром и в жизни, и в работе, а без фантазии и художника нет, — пришёл ему на помощь Виктор, — он нам однажды прислал приглашение на свадьбу в Кишинёв, а когда мы, взяв отпуск, позвонили узнать точный адрес ресторана, родители невесты очень удивились и сказали, что свадьба была на прошлой неделе. Объяснения не последовало.
— Нам повезло больше: он позвонил по телефону и сообщил, что находится в гостинице «King Jeorge» в Иерусалиме и пробудет там ещё три дня, но услышав, что мы собираемся звонить на работу, чтобы отпроситься для встречи с другом, признался в розыгрыше. Мы тоже не поняли, в чем был смысл звонка – проверка лояльности? – рассказал Эдик и добавил, — но мы не за это его любим, а за талант и дружбу. Честно говоря, его фантазии зачастую интереснее слушать, чем правдивые истории зануды.
— Это верно для того, кто слушает его байки впервые, а таких здесь практически нет, — безжалостно резюмировал Александр.
Эдик оценил деликатность товарищей, не предъявивших ему претензии за отсутствие творчества в его жизни. Некстати вспомнил свой первый бизнес, организованный в колхозе, куда их курс отправили на картошку. Собрал шабашку из четырёх однокурсников и предложил председателю колхоза вместо работы в поле оформить наглядную агитацию в клубе, не забыв оговорить приличную оплату.
Проблема заключалась в том, что у них не нашлось портрета Ленина и пришлось писать его по памяти, а помнили немного: лысый, как дед Матвей, бородка, как у хозяйской козы Машки, узкие японские глазки и выдающиеся скулы. Так и нарисовали в технике гризайль – колхоз раскошелился на сепию, но не были уверены в полном сходстве с оригиналом. Нашли выход: студенту из Грузии завязали глаза, привели в клуб, сдёрнули повязку, и он затрепетал:
«Лэнин».
Спустя много лет Белочка спросила, куда он девал те немалые деньги. На что он поспешно среагировал:
«Собирал на нашу свадьбу, дорогая».
Друзья знали, что он, пожалуй, самый талантливый из них, подавал большие надежды ещё во время учёбы, принятый после института преподавателем живописи в художественное училище, вдруг уволился и стал заниматься бизнесом, дающим доход, но далёким от творчества – тому были две причина, одна формальная – родители эмигрировали в Америку, и он понимал, что его могут уволить (как ни как родственники за границей), и предвосхитил неприятные события, а вторая заключалась в том, что и он, и его Белочка были людьми творческими, а этого семейный бюджет выдержать не мог. Он дал ей возможность закончить Гнесинку, ощущая себя Пигмалионом, а её Галатеей, в крайнем случае, мисс Дулитл, но жертва оказалась напрасной, и дальше музработника в детском саду она не продвинулась. А он продолжал бессмысленные попытки приобщить её к творчеству, хотя бы в плетении макраме или, на худой конец, в вязании крючком.
И как спел бы Витя вслед за Вероникой Долиной:
А хочешь, я выучусь шить?
А может и вышивать?
А хочешь, я выучусь жить,
И будем жить – поживать?
Уедем отсюда прочь….
Уехать – то уехали, а…
Под утро циновка отсырела от росы. Дружки сбились в кучку, как головастики в пруду, но и это не спасало от холода, и задолго до восхода солнца, не взирая на спустившийся в кратер туман, было решено отправиться в обратный путь.
— Погрейтесь пока тем, что осталось с вечера, а я приторможу у ближайшей кафешки, и не забудьте, что в середине октября нас ждут Дракониды – очередной звёздный дождь, — напомнил Эдуард, хотя в этом и не было необходимости, и лукаво покосившись на Виктора уточнил, — «Место встречи изменить нельзя», — а про себя подумал, — моя Белочка скучает – надо возвращаться домой.
Утреннее небо над пустыней однообразное и скучное. Облака, низко висящие над дорогой, как клочья ваты, подкрашенной синькой, медленно плывут и перетекают одно в другое, а между ними просветы ярко-голубого неба принимают причудливые, манящие формы: то птица, то корабль, то незнакомый женский профиль.
