Посвящается светлой памяти моей так рано ушедшей мамы и тети, сделавшей из меня человека
Юрий ПОДОЛЬСКИЙ, Беэр-Шева
Давненько собирался сесть за воспоминания. Сделать это хотелось по разным причинам, и жена не раз говорила, что помню много интересного и неплохо, чтобы осталось оно в памяти моего сына и внуков, даст Бог будут, и тяга сына ко всему связанному с войной и довоенным периодом: песням, фильмам, книгам, рассказам свидетелей. Не знаю, почему, не каждого все-таки интересуют те далекие события. Попробовал написать небольшой рассказик о себе, получилось, вроде неплохо, не берусь судить о его литературных достоинствах, но благодаря природной наблюдательности, описал много интересного, особенно для молодых, пороху не нюхавших, не испытавших тягот, выпавших на наши плечи и дай им Бог не испытать. Сейчас все описываемое — настоящая экзотика, со временем сотрется из памяти, уйдет поколение детей войны.
Тешу себя надеждой, что прочтут когда-то это мои внуки, если русский знать будут. От моего отца остались лишь два прощальных письма из больницы, где лежал он незадолго перед смертью, да две паспортного формата фотокарточки, от мамы — одна единственная фотография, а как хотелось мне, уже в зрелые годы, узнать хоть что-то о своих родителях, собственных воспоминаний было до слез мало — они умерли, когда был я еще ребенком. У мамы моей даже могилы нет, человек, в муках родивший меня, исчез бесследно, прожив маленькую незаметную жизнь. Пусть хоть эти слова будут ей памятником. Думаю, не все описываемое мною — мои личные воспоминания. Наверняка что-то наложилось, из книг ли, из рассказов ли близких, но поскольку отделить одно от другого не представляется возможным, откровенно считаю описанное моими личными воспоминаниями. Если и есть в них доля чужого, то самая малость и в основном в младенческих сюжетах.
* * *
Родился я 11 мая 1938 года за три года до войны. Украина город Донецк. В памяти мало что осталось из того мирного довоенного периода. Или все последующие события, связанные с войной, затмили напрочь младенческие, малозначащие детали, или еще что. Однако вот что помню, или вернее, по рассказам…
Когда меня принесли из роддома бабушка, увидевшая впервые это чудо, пришла в ужас: — "Дора, тебе подменили ребенка, это же китаец" — на что моя мама отвечала: — "Не говорите глупости, мама, своего ребенка я на спутаю ни с кем" — а и правда, глазки у меня были явно китайского происхождения, хотя китайцами в Донецке в те годы и не пахло, и долго, уже в юности, меня называли "китайским добровольцем", тогда это были персонажи китайских революционных фильмов, порядком набивших оскомину всему российскому народу. Еще одной выдающейся чертой моего лица были достаточно пухлые, если не сказать толстые, губы. В общем, мордашка еще та — поросячий пятачок, но попробовали бы вы сказать это моей маме…
Страшно не любил купаться. Чтобы меня помыть в корыте, требовались неимоверные ухищрения всей семьи. Когда не хотел что-то делать, применялся испытанный прием, мама кричала: "Исаак, где наше корыто?" — и я с ревом делал то, что мне велели. Или мне говорили, не делать что-то, как раз то, что хотели чтобы я сделал, и я, в силу противоречивости характера, делал то, что было нужно.
Мне два года, уже два года. Папа, мама и я в белом матросском костюмчике сидим на террасе кафе и едим мороженное. Розовое, фруктовое, ароматное мороженное, довоенное мороженное, розовые шарики в высокой вазочке. Сколько я потом в своей жизни ел разного мороженного, но то было самым вкусным.
Донецк — шахтерский город, почему-то не улицы в нем, а линии. Горизонт — сплошные терриконы. Жили мы на 12 линии, снимали в частном доме. Дом бревенчатый, теплый, в стене, отделяющей нашу половину от соседей, а ими была семья маминого брата Исаака, было проделано окно, и мы, дети, у Исаака было две дочери Сарра и Люся, могли перелезать друг к другу или просто через оное общаться.
У дверей в сенцах всегда стоял мешок с яблоками, "белый налив", одуряющий запах. Отец следил, чтобы мешок не пустел и регулярно пополнял его содержимое. Все мое раннее детство связано с запахом яблок. Пожалуй, на этом я и закончу мирные, довоенные воспоминания и все, что связано с моим дальнейшим детством так или иначе связано с войной.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Первые бомбежки. Город горит. Спешная эвакуация, вернее, спешное бегство. Мы мчимся на бричке, запряженной парой лошадей, через горящий город. Всполохи пламени в лиловых лошадиных глазах. Взрывы, дым, крики. Отец, правящий лошадьми. Мама — с растрепанными волосами и сбившимся платком, закрывающая меня собой. В спешке прихваченные нехитрые пожитки.
Поезд. Товарняк. Вагон для перевозки скота. Едем в тыл. Налеты авиации. Машинист постоянно маневрирует, меняя скорость. Жуткий рев, паровозный гудок, как вопль раненного зверя. Отец — при каждом налете прикрывающий меня с мамой своим телом. Визг тормозов, разрывы бомб прямо у вагонов. Убитая женщина, лицо — кровавая маска от попавших осколков стекла из окна вагона. Ее выносят завернутой в стеганое красное одеяло и хоронят тут же у насыпи в наспех вырытой, неглубокой могиле. Убитых много, но мне на всю жизнь врезалось в память лицо этой женщины, странно блестевшее стеклянными осколками.
Вот наконец и тыл. Не бомбят. Продают всякую снедь. На всех станциях папа бежит к "титану" с мятым алюминиевым чайником за кипятком, а я реву, в страхе, что он отстанет от поезда, и мы останемся одни. Этот страх — отстать от поезда, сохранился у меня на всю жизнь. Когда и куда бы я ни ехал на поезде, а поездить довелось мне немало — отец в постоянных переездах с одного угольного карьера на другой и я за ним, как хвостик, это чувство никогда не покидало меня.
Поезда тех лет. Общие вагоны, берущиеся штурмом. Неимоверная давка. Детей суют в окна. Плывущие над головами узлы, чемоданы. Вопли, густой мат. Охрипшие проводники. Теснота в вагонах, запах немытого тела, вонючих портянок и крепкой, дерущей горло махорки. Жалкая снедь на разложенной газетке, алюминиевая кружка с кипятком, щепотка сахарину. Полусон, смешанный со страхом за пожитки. Ночные, сдавленные вскрики. Храп. Качающаяся у дверей, чадящая лампадка — фонарь. Воры, шпана шастающие по вагонам в поисках поживы. Бродячие побирушки с заунывными, рвущими душу песнями под аккомпанемент трофейного аккордеона или отечественной гармошки. Немые, или прикидывающиеся такими, разносят мутные порнографические карточки. Туда идут — раздают для просмотра, обратно — собирают. Калеки с культями ног на грубых деревянных колодах и сыромятных ремнях: — "Дорогие сестренки, братишки, подайте несчастному калеке, герою войны на пропитание. Кто сколько может, по пять по десять копеек". Женщины с грудными младенцами на руках, в глазах безысходность, протягивающие молча руку за подаянием. Эта обстановка, за исключением отдельных деталей, долго сохранялась в послевоенные годы. Еще в пятидесятые-шестидесятые годы можно было наблюдать такую вот картину.
КАЗАХСТАН. 1941 ГОД
Конечный пункт, тишина, тепло. Оказалось — Казахстан, это я потом уже для себя уяснил. Колхоз им. Амангельды Иманова — народного, казахского героя, Ванювский р-он, Карагандинская область. Сколько раз, уже взрослым человеком, читал я этот адрес на единственном сохранившемся с тех пор документе-свидетельстве о смерти моей мамы. В мыслях было — поехать туда, разыскать мамину могилу, но так и не осуществил. К тому же и умные люди сказали, что зря поеду, ничего не сохранилось с тех пор по прошествии десятков лет, да и могло ли сохраниться что-то, если прутик был памятником моей маме.
Живем мы прежним составом: я с папой и мамой и Исаак со своей семьей. Глиняная мазанка с глиняным же полом, с торчащей из стен соломой и соломенной крышей. Исаак — рядом за стенкой, вот только окна в ней не хватает для общения детей. Большой двор за глиняным дувалом, а за дувалом — простор до горизонта. Взрослые подрабатывают где можно, а мама работает пастухом, пасет телят. Голод ощущался постоянно. Помню, как ходили на поле ночью воровать свеклу. Варили и ели за милую душу. Печки топили кизяком — коровьими лепешками. Когда высохнут на солнышке, хорошо горят. Сбор их был нашим детским уделом. Хозяин нашей мазанки — казах в возрасте, иногда приглашал нас всех за свой стол. Может было это по праздникам, торжествам каким-то уже не помню, но само пиршество запомнил навсегда. В центре большой, тоже глиняной, "гостиной" на полу большой ковер. В центре ковра возвышался, опять же большой, чугунный "казан" (котел) с дымящимся и одуряюще пахнувшим варевом. Баран, источающий аромат, сочный и жирный ждал своего часа. Куски мяса плавали в густом, покрытом желтым слоем жира бульоне. Рядом на глиняных блюдах — горы плова, рисинки — одна к одной, пересыпаны изюмом, морковью и зеленью. Стопки свежеиспеченных румяных лепешек. Чайники с чаем и блюда с фруктами довершали этот праздник желудка, эту вакханалию еды. Хозяин сам рассаживал гостей. Садились на ковер, скрестив под себя ноги, умел когда-то и я, и ели. Рвали зубами нежное мясо, запивали из пиал ароматным бульоном. Ели через "не могу", ели до рвоты. Хозяин радовался, значит хорошо накормил. Там узнал слово "кульче" — суп из непременной баранины и самодельной широкой такой лапши и "бешбармак" — второе, тоже лапша, только узкая и опять же с бараниной и пряностями. Много слов знал по казахски, но вот уже и не вспомнить.
Картинка. Пылающее маками поле. До горизонта. Я бегу по пояс в маках. Мама, молодая и красивая, догоняет меня и хохочет. Эта картинка часто, на протяжении десятков лет, приходила ко мне во сне и я уже сомневаться стал может и правда, приснилось мне такое, а в жизни не было. Нет, было это в моей жизни. Не могло не быть, не мог этот сон так часто повторяться, не основываясь на действительности.
А вот картинка другого плана. Зима, холодно, снег. Туалетов в домах нет, но нет их и на улице. Тут с этим весьма просто, стал, где прижало, и справил нужду. Казашки — в широких, больших до земли юбках. Просто слегка присаживаются и делают, что надо. Закрыто со всех сторон и тепло. Юбка-туалет. Но похоже, что и душ. Это предположение моего друга Левы Бондаревского — человека острого ума. Видно не далек он от истины.
Проблема еды присутствовала постоянно, а угощения у хозяина были эпизодическими. Помню дерево во дворе, усыпанное конской колбасой, вывешенной для вяления на солнце. Картина потрясающая. Колбаса, как фантастические плоды, да еще в таком количестве. Для меня как помню, было это очень сильным потрясением. Мне и во сне не могло такое присниться. Сразу столько еды и в одном месте. В принципе, есть я хотел всегда, даже когда наедался я думал только о еде. "Еда, как много в этом звуке для сердца детского слилось, как много в нем отозвалось" — интерпретация моя.
Вскоре меня, как "выковыренного", определили в детский сад, там и еда какая-никакая и, вообще, жизнь была ничего, но не ценил, нарушал распорядок и прочее. Вечные жалобы на меня воспитательниц. Помню, однажды взял, извините, говно на палочку и измазал им все стекла в садике. Кому такое могло понравиться? Выгнан был безжалостно к моему вящему удовольствию и маминому сожалению.
Однажды у мамы потерялся теленок, а это в военное время грозило судом и тюрьмой в конечном счете. Моя бедная мама, страдающая врожденным пороком сердца, ужасно переживала и вскоре умерла от разрыва сердца, как тогда говорили. Было ей в ту пору чуть больше 33 лет от роду. А теленок между тем нашелся. Что стоила в те времена человеческая жизнь по сравнению с телячьей. Отец к тому времени работал в Караганде, в трудармии (по зрению, сильная близорукость, на фронт его не взяли) а проще, работал в шахте забойщиком. Там же жила семья Исаака, отец у них квартировал и столовался, а сам Исаак был на фронте в действующей армии. Итак я остался вообще один и хлебнул лиха полной мерой.
Картинка из этой моей одинокой жизни. Сижу в засаде. Наконец слышу звук приближающегося мотора. Дребезжащая всеми своими сочленениями "полуторка" (машина 1,5 тн.) везет на ферму жмых, отходы маслобойного производства. Когда поравняется — быстро выскочить из укрытия, схватиться за борт, ухватить кусок побольше и, прижав к груди, "рвать когти". Затем, в спокойной обстановке, с наслаждением сосать пахнущий жареным подсолнечником продукт. Воровал частенько — с полей свеклу, с бахчи арбузы, из садов яблоки и что плохо лежало, во спасение конечно.
Сколько так длилось не помню, пока, наконец, отца не отпустили устроить семейные дела. Сходили мы с ним на мамину могилу, воткнули прутик, это и было ей памятником. Покинул я места эти навсегда и никогда больше судьба не забрасывала в эти края.
КАРАГАНДА. 1942 ГОД
Отец отвез меня в Караганду и стал я жить с ним в семье Исаака. Жена его Роза, т.е. моя тетя, относилась ко мне неоднозначно, как сейчас принято выражаться, правда учесть надо и то, что ребенком я был тоже неоднозначным и доставлял массу хлопот окружающим. О том, что нет ее уже в живых узнал аж через 50 с лишним лет, но об этом отдельный сказ.
Роза научила меня чистить картошку. Такая картинка. В полутьме, при свете керосиновой лампы, мы — я, двое моих двоюродных сестер — Сарра и Люся, под руководством тети Розы, сидим вокруг большой кастрюли с водой и, что называется, чистим картошку, грязную, мелкую. Дело это у меня не очень, прямо скажем, ладится и тетя орет на меня и всяко проклинает за то, в основном, что кожура у меня получается толстая. Помню, кляла она с большим знанием материала, как именно точно не помню, а жаль, фольклор был стоящий описания, колоритный, местечковый.
Мы с отцом спали на кровати у окна. Из-под окна, в щели между бревнами, тянуло холодом, видно домик был старый мох-то и повылазил. Под кроватью — бутыль с керосином для ламп и примуса. Мысль о том, что вот папа придет с работы замерзший и усталый, приводит меня в действие. Я аккуратно рву на узкие полоски, что бы вы думали… простыню, на которой мы спим, макаю в керосин и затыкаю щели под окном. Боже, что было потом мне и сейчас страшно вспомнить, ведь простыни были таким дефицитом, как, впрочем, и все остальное. Роза так кричала, что дребезжали стекла в нашем хилом жилище. Запомнилась реакция отца. Он оценил по достоинству мой благородный порыв и лишь пытался успокоить Розу, сыпавшую проклятия на мою голову.
Караганда, 1943 год. По городу ползут слухи о чеченцах, черкесах, которые ходят с ножиками и режут всех подряд. Откуда они там взялись тогда я не знал, да и вряд ли думал об этом, лишь по прошествии многих лет узнал, что переселил их туда отец всех народов Сталин. А резали точно, много было случаев, озлоблены видно были, а скорее всего натура такая. Нас детей так и пугали: "Вот придет чечен и зарежет тебя". Даже считалочка была детская про ножик и резню: "Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать буду бить все равно тебе водить"- не уверен, правда, что навеяна она была теми событиями, но вот существовала такая кровожадная считалочка.
Лакомство. Была недалеко от нас некая фабричка, что там производили не знаю, но что нас, пацанов, туда привлекало, так это штабели металлических бочек из-под патоки. Дело в том, что были они не совсем пустые, на дне каждой скапливалось немного патоки — сладкого продукта, применяемого в кондитерской промышленности. Через дыру в заборе мы проникали на территорию фабрики, затем мелом "забивали" (отмечали для себя) бочки, после этого можно было со знанием дела согнутым пальцем выскребывать и вылизывать патоку.
Народный промысел. Мы научились добывать из кусков толя жвачку, битум по-научному. Берешь кусок толя, поджигаешь и держишь над водой, через короткое время капли битума падают в воду и застывают, вот вам и жвачка. Правда, сначала нужно было толь это украсть с чьей-нибудь крыши. После таких операций ходили мы черные как черти от сажи и копоти, ну да кто ж на это обращал внимание, зато вовсю двигали челюстями.
В том же 1942 году прихватила меня модная у казахов болячка — конъюнктивит. От грязи. Заразная болезнь глаз. Подхватил от кого-то, но наложились и прочие радости бытия: голодуха, грязь, отсутствие витаминов и лекарств. Все вместе это составило такой букет, что бедные мои глазки не выдержали и ослеп я напрочь. Не переносил солнечный свет и на улицу, подышать, выводили меня с завязанными глазами. Роза, и раньше-то терпевшая меня с большим трудом, тут совсем "выпала в осадок", ухаживать за чужим больным ребенком ей очень не хотелось. В это время по всесоюзному розыску нас нашла в Караганде тетя Ида, родная сестра отца. Отец решил отвезти меня к ней, к тому времени совсем осиротевшей, она похоронила дочку Людочку и сына Иосика, а муж ее — Марковский Семен Иосифович, сгинул без вести на фронте чуть ли не в первые дни войны. Уже здесь в Израиле я сделал ему своеобразный памятник, как жертве нацизма. Заполнил на него анкету в мемориальном комплексе "Яд ва-Шем". Вот такой виртуальный, как принято сейчас говорить, памятник.
Канал автора в сети Youtube
