О, это было настоящее чудо лингвистики: смесь плодово-apмянского, цветочно-гpyзинского и местечково-eвpeйского диалектов
Вы помните модные шедевры 80-х?
Это сейчас мы хватаемся за голову: «Как мы вообще решались выходить на улицу в таком виде?!»
А тогда мы были уверены — всё стильно, модно, молодёжно, и вот-вот нас позовут на обложку «Burda Moden».
Джинсы — «бананы» цвета ядовитого мармелада, футболки с сеткой, через которую отлично просвечивался не только торс, но и подростковые прыщики, укороченные курточки с рукавами-фонариками всех оттенков радуги — словно все это придумал не дизайнер, а тропический попугай.
А причёски? Эти гордые начесы, будто на голове поселилась разгневанная белка, и у парней, и у девушек одинаково.
Химия, лак, запах паленой жизни — и вперёд, покорять сердца и обоняние окружающих.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Одним словом: не мода, а коллективное преступление против вкуса.
Но какое весёлое!
Я тоже не сумел пройти мимо этой модной чумы восьмидесятых.
В наследство от брата мне достались… кожаные штаны!
Не просто штаны, а произведение венгерского кооперативного гения — чёрные, матово- блестящие, с подкладкой толщиной в палец.
Эта вещь выводила меня сразу в лидеры модного фронта. Да еще и с большим отрывом от ближайших соперников.
Правда, они жарили ноги летом как в духовке, а зимой звенели как замёрзший барабан.
Но красота, как известно, требует жертв.
Однако был один нюанс.
Зимой, когда город превратился в каток, мой брат ухитрился продемонстрировать публике то, о чём мечтают все фигуристы, — шпагат на голом льду прямо возле главного кинотеатра.
Народ аплодировал, но штаны этого не пережили — они треснули в стратегически важном месте.
Свидание было сорвано, брат ретировался, прикрывая тыл руками, как отступающий генерал прикрывает секретные карты штаба.
Семейный совет постановил: такую красоту нельзя хоронить!
В лучшем ателье города штаны укоротили под мои параметры, а из обрезков выкроили две симметричные заплатки.
Получилось так стильно, что казалось, будто сам Карден лично решил немного пошалить.
Так я стал гордым обладателем кожаного шедевра — с историей, с характером и с уже проверенной прочностью… но лишь в пределах моей растяжки.
Конечно же, знакомиться с девушками стало значительно проще.
Кто ж в силах тебе отказать, когда твоя нижняя часть тела напоминает Джона Траволту в лучшие годы — только без диско-шара, но с тем же блеском?
Однако мне не было суждено долго наслаждаться своим триумфом.
Определенно, "кожаную прелесть" преследовал злой рок.
Она была рождена для триумфа — и обречена на трагедию.
В точности через год, холодным скользким вечером, я повторил подвиг брата.
Ровно на том же месте, ровно в тот же час, спеша на свидание с девушкой, я поскользнулся…
Ноги мои разъехались, и издав вопль отчаяния, я сел на шпагат.
"Брюки мечты" не выдержали такого повторного издевательства.
Хлопок такой силы, будто стартовал космический шаттл, возвестил конец их блестящей карьеры.
Штаны лопнули в точке наибольшего драматического напряжения — окончательно, бесповоротно и с чувством собственного достоинства.
Следующая попытка превратиться в икону стиля случилась уже на первом курсе института.
Родители вернулись из тура по восточноевропейским странам и привезли мне обновки, от которых у любого советского студента могло случиться модное головокружение:
- Джинсы-«бананы», усеянные карманами на гигантских золотых молниях. Они были повсюду — на бедрах, на коленях, даже на манжетах. Можно было спрятать не только мелочь, но и небольшого контрабандного хомяка.
О-о!
- Кроссовки на литой белой платформе, да ещё и без шнурков — с липучками! С таким вооружением можно было смело вступать в космодесант или хотя бы в ансамбль " Самоцветы ".
О-о-о!
- Рубашки с заклепками вместо пуговиц и сетчатыми вставками в самых неожиданных местах. Каждая такая вставка выглядела как окошко в светлое будущее.
О-о-о-о!
Это был не просто набор одежды — это был эстетический модный оргазм, компактно упакованный в чемодан.
Когда я облачился во всю эту вожделенную амуницию и пришел на занятия, посмотреть на меня сбежалось пол института.
На мою беду среди них оказался и наш Ректор.
Внешне похожий на классический портрет бравого солдата Швейка, он являл собой типичный образец махрового советского чиновника.
Самодур, деспот и тайный антисемит, Ректор к тому же был яростным борцом с западопочитанием.
Поэтому, узрев мой антисоветский силуэт, взбеленился быстро и окончательно.
— Молодой человек! — взвизгнул он фальцетом. — Нуте-ка, идите сюда и извольте обернуться!
Вокруг нас двоих собралась возбужденная толпа преподавателей и студентов — назревало публичное аутодафе.
— А вы знаете, ЧТО тут написано на наклейке?! — продолжал повизгивать Ректор, ткнув пальцем в лейбл на моем заду.
— Тут написано "BROOKLYN"!
Его праведному гневу не было конца:
— А вы знаете, где он находится?!
Вопрос, конечно, был риторическим.
Все это знали.
Просто подстрочно подразумевалось "Что ж ты, мерзавец, позоришь советского студента и рекламируешь логово капиталистической нечисти?!"
Кончик его носа хищно подергивался, ноздри раздувались, на лбу выступили бисеринки пота.
"Враг народа" был обнаружен и почти обезврежен…
Я, однако, отпарировал нападение.
— Позвольте, товарищ Ректор, — сказал я с самым честным лицом, — эти джинсы сделаны в Чехословакии, члене стран СЭВ. Так что претензии — туда, в братскую Прагу!
Ректор вздрогнул и нервно сглотнул — жертва оказалась политически подкованной.
Крыть было нечем — партийная линия не предусматривала нападок на соцлагерь.
Поэтому он выдавил из себя строгое:
— И все же, попрошу ВСЕХ приходить на учебу в брюках, а не в штанах американских пастухов!
От греха подальше я так и сделал.
На целую неделю.
А потом просто старался не попадаться на глаза высокому начальству.
Новый виток моего модного просветления случился на втором курсе, после возвращения из Болгарии.
Там, помимо знакомства с памятниками и дегустации местной «Ракии», можно было вполне успешно заняться шопингом — словом, которое мы тогда даже не умели выговаривать, но активно практиковали.
Я вернулся триумфатором модного фронта.
В моем арсенале появились:
— белые кроссовки на высокой шнуровке с голубыми вставками — такие носят либо спортсмены, либо те, кто делает вид, что ими является;
— синие джинсы светлой выварки с лампасами на заклепках — их звенящий саундтрек был слышен за квартал;
— белая футболка с короткими, но угрожающе расширяющимися рукавами — словно она готовилась взлететь вместе со мной;
— и венец коллекции — бирюзовый джемпер-безрукавка, яркий настолько, что мог ослепить даже в пасмурный день.
Всё это в сборе образовывало ансамбль такой силы, что, надев его, я автоматически превращался минимум в солиста группы "Europe".
И это я еще забыл упомянуть дополнительные модные аксессуары:
— головная махровая лента белого цвета с красной полосой по центру;
— аналогичные назапястники той же цветовой гаммы.
Такие же носили теннисисты, рок-звезды и круто прикинутые парняги как я.
Не просто одежда — а продвинутый комплект самооценки, который носил меня, а не я его.
Но если ты выглядишь как западный поп-идол, то ты и должен быть иностранцем.
Так, по крайней мере, подсказывала моя железобетонная логика.
И я стал практиковать легкий забугорный акцент при знакомствах с девушками.
Первая версия была болгарская — самая доступная после недавнего отдыха.
Я представлялся студентом из Пловдива, уверенный, что звучу, как минимум, как балканский принц.
Но судьба решила подшутить: первой девушкой, к которой я подкатил, оказалась… болгарка!
Она оценила мою игру сразу.
Подняла меня на смех, как циркового пуделя, и всю дорогу, пока я провожал её, с удовольствием тренировалась в издевательских комментариях.
Я пытался сохранять достоинство, но к концу прогулки чувствовал полным олигофреном.
Я быстро понял: стратегию надо менять кардинально.
Акцентами здесь не отделаешься — слишком велик риск встретить носителя языка и получить мастер-класс в стиле «посмешище международного уровня».
И встал вопрос — кем быть? Без Маяковского пафоса, а чисто с бытовой стороны.
Кем должен быть иностранец без угрозы встречи с земляками?
Ответ нашёлся сам собой: маланец.
В Советском Союзе это было сленговое самоназвание евреев.
Если кто-то подозрительно оглядывал тебя с ног до головы и, наморщив лоб, спрашивал:
— А ты кто по национальности будешь? —
лучший ответ был один:
— Маланец!
Переспрашивать обычно не смели.
Никто не хотел показаться неучем, который не знает, кто такие эти загадочные маланцы.
Откуда взялось это слово и что оно означает, было неизвестно.
Была версия, что это сокращение от "малая нация".
Но "маланец" — звучало гордо, и перед воображением вставал смуглый островитянин с копьем в руке и связкой черепов на поясе.
И я стал маланцем.
Изменилась даже походка и осанка — ведь теперь вышагивал гордый сын прерий и кокосовых пальм.
Акцент?
О, это было настоящее чудо лингвистики: смесь плодово-армянского, цветочно-грузинского и местечково-еврейского диалектов.
Каждый слог звучал как странная симфония для ушей случайных прохожих.
Импортные шмотки придавали образу ещё больше веса.
Джемпер-безрукавка? Бирюзовое сияние солнца Карибского моря.
Кроссовки на платформе? Как будто я только что сошёл с обложки модного журнала «Famous and rich Malans».
Реакция девушек была мгновенной и бесповоротной: они словно ощущали магическое притяжение экзотического иностранца.
Никто не мог устоять перед такой комбинацией уверенности, гротескного шарма и слегка подозрительного акцента.
* * *
Прошли годы.
Время практически стерло воспоминания шальной молодости.
Мода 80-х давно ушла, девушки стали бабушками, а мои экзальтации превратились в почти забытый спойлер из прошлого.
Но в памяти остаётся этот безумный микс джинсов-бананов, бирюзовых джемперов, странного акцента и непобедимого ощущения: я был стилягой, и это был мой маленький, яркий триумф эпохи.
И пусть тот восторг исчез, а стиль превратился в антиквариат — в душе я всё ещё шагаю по прериям с кокосами в руках, и улыбка тех лет до сих пор заставляет меня тихо смеяться.
Все-таки, видимо в душе я неисправимый маланец.
Чего и вам желаю.
