Как будущий израильский доктор смыкался с тружениками села и лично с товарищем Поликарпом- Мультиокунем
В свое время советская власть очень хотела скрестить интеллигенцию и пролетариат и посмотреть, а что из этого получится. Какой такой мифический герой или странное животное?
Для этой благородной цели всех студентов массово рассылали в колхозы и совхозы по всей огромной стране.
Ну, чтобы «смычка» — как тогда говорили — была настоящей. Студент плюс колхозник = суперкоманда СССР.
А смыкались они, надо сказать, неохотно, нехорошо, пьяно, рукоприкладно и членовредительно…
Обо всём этом мы, молодые первокурсники-медики, тогда ещё только догадывались — скорее, по наитию, чем по понятию.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Наши автобусы, груженные страдающим от предвкушения трудовых будней молодняком, въезжали под прохудившиеся, искривленные ворота колхоза "Красный рассвет".
В самом этом названии как бы присутствовал легкий намек на приближающийся хоррор.
И это подтверждали лица встречающих нас колхозников, не сулящие ничего доброго и вечного….
В довершение всего нас определили в некий летний Лагерь Труда и Отдыха — ирония, пожалуй, была в каждом слове этого названия.
Лагерь состоял из трёх бетонных бараков, расположенных на пустыре, продуваемом всеми ветрами.
Окна в бараках отсутствовали напрочь, видимо, не успели застеклить, их заменял натянутый целлофан, аккуратно и множественно продырявленный окурками сердобольных местных. Наверное, для вентиляции… в наступившие октябрьские холода.
Спали мы в шерстяных спортивных костюмах, укрываясь двойным комплектом одеял, но, несмотря на эту экипировку, к утру коченели намертво.
Каждое пробуждение напоминало оживление из криокамеры — только без космического корабля и с ближайшим туалетом на улице.
Из развлечений нам полагались лишь два ежедневных аттракциона: утренний и вечерний поход в лагерную столовую, находившуюся почему-то хрен знает где.
Особенно весело было вечером — в сумерках этот поход превращался в квест, сродни поискам копей царя Соломона. Разве что сокровищами в финале оказывались алюминиевые миски с пшённой кашей и кружки с сомнительным, помойного окраса киселем.
Все колхозники и колхозницы выглядели одинаково — как будто их вырубили из одного и того же куска вечного, ветром и солнцем обожжённого камня.
В профилях угадывалась суровая геометрия истуканов с острова Пасхи, но с местными вариациями в драпировке: у кого-то на голове платок, у кого-то — кепка, у особо статусных — папироса, застрявшая в уголке рта.
Они стояли недвижно, словно испокон веков охраняли эти поля, и, возможно, так это и было в действительности.
Когда я пытался поздороваться, казалось, что воздух между нами чуть сгущается — и вот-вот последует молчаливый, но весомый ответ… мотыгой, опущенной на мой череп.
В их глазах было что-то от старых каменных идолов: неторопливое, неумолимое и совершенно неуверенное, что мы с ними из одного биологического вида.
Мы и они почти не пересекались — разве что в маленьком сельском магазинчике, куда мы бегали за стратегическими запасами: конфетами, сигаретами и портвейном "Солнцедар", который, судя по вкусу, когда-то использовался для протирки сельхозтехники.
И вот однажды наш бригадир торжественно объявил, что всех студентов приглашают на дискотеку в колхозный клуб, громко именуемый Домом Культуры (что удивительно — он действительно существовал, и даже имел крышу).
Вечером, накануне этого эпохального события, в бараке прошёл военный совет.
Председательствовал Кунцов — самый старший и опытный из нас, а по совместительству бывший северный морской подводник, привыкший к боям в условиях замкнутого пространства.
— Они захотят выеб*ть наших девчонок, а нас – отпи***ть!
Или наоборот.
Может, в другой очередности.
Всё зависит от их настроения и от того, что они собираются пить, — сразу доходчиво объяснил он.
— Поэтому: вооружаемся, чем можем. Нужны цепи, дрыны.… Спрячем у входа в клуб. Поставим дежурных…
В тот момент мне показалось, что совет в Филях накануне сражения с французами не был более плодотворным.
После этих слов барак мгновенно ожил — все кинулись искать себе оружие.
Один достал разводной ключ, другой – длинную отвертку.
Кто-то даже выудил из-под койки чугунный утюг времён коллективизации.
Мы были готовы ко всему — и морально, и физически. Об отступлении речи быть не могло: слишком много было поставлено на карту… ну, или хотя бы на вечер.
Скажите, кто-нибудь из вас бывал на сельской дискотеке начала 80-х?
Это зрелище — бессмысленное и беспощадное, как русский бунт, и при этом в два раза шумнее и в десять — опаснее.
Окрестности Дома Культуры почему-то навевали мысли о гоголевских "Вечерах на хуторе близ Диканьки": то ли из-за старого пруда, заросшего камышом и обрамлённого плакучими ивами, то ли из-за побелённых домиков под ветхими крышами в отдалении, то ли из-за карикатурного месяца, выглядывающего из облаков. На нём так явно не хватало маленького чертёнка, что я невольно начал его там дорисовывать в воображении.
Внутри, в просторном, но почему-то захламлённом фойе, стены украшали портреты колхозных передовиков, обрамлённые вышитыми рушниками. Всё это напоминало иконостас, только с заменой святых на людей, которые умудрялись перевыполнять и без того раздутый план.
В глубине зала на возвышении стоял помост с пультом диск-жокея — командный мостик этого культурного корабля.
Два комплекта колонок были расставлены по периметру, словно бастионы, охранявшие последний редут искусства в этих краях.
Места для танцев при этом оставалось ровно столько, чтобы при активных движениях можно было ненароком снести соседу челюсть.
Мы, весёлая и уже слегка подогретая портвейном толпа, заняли один угол зала.
Прямо напротив нас, в другом углу, сгрудились местные колхозники.
Сцена напоминала «Монтекки и Капулетти», если бы Шекспир высадил их где-нибудь в сибирской глубинке и дал в руки не шпаги, а алюминиевые кружки с самогоном.
Большинство местных мужчин к этому моменту уже находились в устойчивом состоянии алкогольного боевого духа: глаза блестели, походка колыхалась, а выражение лица говорило, что они готовы к культурному обмену в любой, даже самой физической, форме.
Хитом местной мужской моды в том сезоне были слегка расклешенные малиновые, в рубчик, брюки, плотно обтягивающие зад.
Сверху — пёстрые или однотонные футболки, по возможности на размер меньше, чтобы каждый мог гордиться скульптурными изгибами собственного торса.
А венчала образ обязательная кепочка — всех цветов и форм, словно парад моды от сельского кутюрье.
Мы же в своих джинсах, кофточках, свитерках и кроссовках, выглядели на их фоне как пришельцы с Альфа Центавра, сброшенные в советскую глубинку с единственной целью — этнографическое исследование туземцев.
Когда в колонках зазвучала «Машина» с её культовым «Поворотом», от небольшой группки сельских красавиц отделилась Зоя — наша столовская повариха и главная королева кадрежа.
Мы тогда были на стадии активного флирта: я строил глазки, рассказывал скабрезные анекдоты и чётко видел перед собой финал на сеновале — главной романтической локации колхозного Версаля.
Виляя задом, сплёвывая на пол и бряцая дешёвой бижутерией (она явно пыталась подражать какой-то голливудской диве из кино), Зоя подошла ко мне и с лёгкой брезгливостью процедила:
— Потанцуем?
От радости я чуть не забил копытом в пол — мечта о сеновале стремительно превращалась из мифа в планы на вечер.
— А потанцуем! — задорно согласился я и загреб Зою в объятия, одной ладошкой ухватив её упругую ягодицу.
Местные ревнители колхозной морали такой наглости не стерпели.
Из толпы выскочил какой-то крепыш и заорал:
— Зойка, паскуда, убью!
— Поликарп, успокойся! — завизжала Зоя, прячась за мою спину.
— О, Мультиокунь, тебе стоит её послушать! — рявкнул я и мы сплюснулись носами, словно герои дешёвого американского клипа.
Обе враждующие партии кинулись нас разнимать – народ еще не был готов к итоговому сражению.
Багрового Поликарпа повели отпаивать самогоном, а Зойка, прилипнув ко мне всем телом, заявила:
— Этот болван считает меня своей телкой! А у меня уже есть свой студентик!
И мы принялись танцевать до одури. Майкл Джексон чередовался с Софией Ротару, Ottawan сменялся "Веселыми ребятами", а ABBA — "Песнярами"…
Зоя прижималась ко мне все откровеннее, портвейн бурлил в моей крови, и жизнь наполнялась красками и обещаниями счастья…
На каком-то этапе к нам снова притиснулся пьяный Поликарп. По-панибратски приобняв меня за плечи и щедро окатив ухо сивушным перегаром, он прошептал:
— Пойдём, студент, выйдем… погутарим по-мужски!
К такому повороту событий наша доблестная компания «Кунцов и К°» была, в принципе, готова.
По плану, стоило мне подать особый, едва различимый свист — и вся боевая группа моментально сбрасывалась в кучу, выскакивала к складу амуниции и, вооружившись дрынами, цепями и утюгами, шла спасать товарища.
Но мы не учли одного: оглушающую громкость местной дискотечной аппаратуры.
В реве колонок мой свист имел те же шансы быть услышанным, что и шёпот в шуме работающего реактивного двигателя.
А я, охотно последовавший за своим противником на улицу, не взял во внимание Фактор Непрухи.
На мою беду играл "белый танец" и мои соратники были слишком увлечены своими партнершами, чтобы вспомнить о стратегическом плане…
Проходя мимо Кунцова, вдавившегося лицом в декольте своей подруги, я потрепал его по плечу и гаркнул:
— Пора!
Он вроде как отвлекся от медитации и даже кивнул мне.
Но когда я вышел на ступеньки клуба, то выяснилось:
— я по-прежнему совершенно один, наших дежурных нигде нет;
— меня окружает толпа местных, свирепых донельзя, индейцев в количестве человек двадцать-двадцать пять;
— все они наполнены под завязку "огненной водой", но добрее от этого не кажутся;
— пути к отступлению перекрыты, я окружен практически в кольцо, а впереди, внизу ступенек стоит ухмыляющийся Поликарп и в руке у него… нож.
Дальше я действовал на инстинктах бледнолицего в окружении краснокожих (или, вернее, краснорожих), как их показывали в ГДРовских вестернах.
У меня оставалась только одна возможность — прорыв вперед!
Прямо через ухмыляющегося Поликарпа — только за его спиной не было плотной людской массы.
Поэтому, шумно выпустив выдох сквозь зубы, я со всей силы заехал правой ногой прямо в его глумливую физиономию…
Поликарпа унесло, а я, со всей резвостью, на которую был способен, ринулся в образовавшийся пролом.
Дальнейшие события напоминали комедийную погоню из "Ивана Васильевича" или немых черно-белых фильмов Чаплина — если бы на кону не стояла моя жизнь…
Я стремглав удирал в ночи вокруг клуба, а за мной по пятам неслось все нетрезвое колхозное сообщество.
Сверху на это шоу снисходительно поглядывал молодой месяц, снизу подмигивали редкие тусклые фонари, а в отдалении заливались тревожным лаем собаки…
"Хорошенький антураж чтобы умереть!" — подумал я на ходу.
Мы наворачивали круги вокруг Дома Культуры, толпа улюлюкала и не отставала: разделиться и перехватить меня никто так и не догадался.
На каждом витке я с удовольствием пинал еле встающего на четвереньки Поликарпа и он, с диким воплем снова валился на спину.
Где-то на пятом круге я осознал — дыхание прерывается, силы на исходе…
Темп бега, и мой, и моих преследователей, замедлился, мы все дышали, как сломанные пылесосы: хрип, свист, иногда жалобный кашель.
Один колхозник запнулся о собственные галоши, рухнул и, хватая воздух ртом, как рыба на берегу, успел крикнуть:
— Все, шибздик, сдавайся! Сил уже нету за тобой бегать!
Но настоящий сюрприз ждал нас впереди – на ступеньках клуба выстроился весь мой Ночной Дозор в полном составе, вооруженный и очень опасный.
Мудаки наконец-то вспомнили обо мне…
Кунцов величественно выступил вперёд — прямо как Цезарь, только вместо лаврового венка у него на лбу блестел пот.
— Мужики! — провозгласил он голосом, будто собирался объявить реформу римского сената. — Предлагаю мир! Вы устали, мы бодры, но крови не хотим — потом отстирывать замучаешься!
Он сделал паузу, оглядел толпу, как будто проверял, не пора ли собирать налоги.
— Мы тут чуть-чуть поживём, поработаем, а потом уедем! И никогда, слышите, НИКОГДА не вернёмся! А вы оставайтесь, веселитесь, как привыкли! Без нас! Сколько душа пожелает!..
Колхозники задумчиво зачесали свои репы – все устали, на народную забаву "махач" – сил явно не оставалось.
И вдруг всё закончилось.
Как по волшебству, все вокруг дружелюбно заулыбались, похлопали друг друга по плечам и будто договорились: «Ну, хватит на сегодня».
Избитый Поликарп, выпрямившись и обнажив при улыбке отсутствующий передний зуб, подошёл ко мне:
— А ты, шибздик, молодец! — сказал он. — Кто бы мог подумать? Знатно мне в табло засандалил! Но Зойку мою не трожь, ясно?!
Как же…
Зря, что ли, было все это напряжение, драка, погоня – чтобы я ушел ни с чем?
Без главного приза?
Я кивнул Поликарпу, похлопал по спине Кунцова и отправился искать Зойку.
Мушкетер, может, подвески и не привёз, но награда, как и положено, должна была найти своего героя.
И вот я шёл к Зойке, размышляя о том, что в жизни, как на этой колхозной дискотеке, главное не борьба и погони, а умение ценить моменты, смеяться над ними и любить тех, кто рядом.
Или хотя бы тех, кто хочет, чтобы их любили.
Молодой был, наивный…
