Как известный искусствовед, публицист и телеведущий воспринимал историческую родину
Марк КОТЛЯРСКИЙ
НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВИЕ
В 90-х годах, будучи репортером, я встречался с огромным количеством интересных людей: среди них были люди неуважаемых профессий, шулера, бродяги, факиры, появлялись представители криминального мира, заезжие политики или влиятельные игроки на политической арене, режиссеры, театроведы, писатели, спортсмены. У меня не было и нет пиетета ни перед кем из них, уж извините, и потому не всем нравится тот мир, который я создаю из этих встреч (как было, к примеру, с воспоминаниями об Анатолии Алексине, сложной и противоречивой натуре, в коей многое меня отталкивало).
Наверное, такое ощущение вызвала у меня и встреча с памятным многим Виталием Вульфом, безусловно, человеком в высшей степени незаурядным. Но, как говорил древнегреческий мудрец Хилон (VI в. до н.э.): «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». И, как говорила еще одна мудрость: «Еже писах, писах…» ("то, что написано — истинно").
* * *
«…Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали. Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут…» (Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»).
… Вальяжный Виталий Вульф смотрелся в жизни точно так же, как и на экране: уверенно, спокойно, элегантно.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Более того, когда на пресс-конференции театра «Современник», устроенной в офисе театра «Гешер», наконец обратились к нему за комментариями, он словно магнитом притянул к себе внимание присутствующих. Журналисты позабыли о том, что Вульф не имеет никакого отношения к гастролям и жадно ловили каждое его слово.
Можно смело сказать: витального Вульфа знают все.
Или почти все, что, впрочем, не меняет сути дела.
Во всяком случае, его телепередачи, посвященные легендарным личностям вроде Рудольфа Нуреева или Греты Гарбо вызывают не меньший интерес, чем «Поле чудес». Рейтинг передач Вульфа был высок до необычайности. Кроме того, не следует забывать, что он — блестящий переводчик таких драматургов, как Эдвард Олби, Теннеси Уильямс, Сомерсет Моэм и многих других.
Практически все пьесы Теннеси Уильямса идут в России в переводах Вульфа.
Все это так…
И все же.
Две вещи странным образом поразили меня; сказать точнее — неприятно кольнули, задели.
Уважаемый Виталий Яковлевич, комментируя одну из последних театральных постановок в Москве и, видимо, желая пошутить, заметил, что знает на «еврейском языке» всего два слова: «аз ох ун вей» и «халоймес»; так вот эта постановка, продолжал он, иронически сдвинув уголки губ, и есть самый настоящий халоймес.
Если бы эти слова произнес человек любой другой национальности, я бы оценил по достоинству его юмор и порадовался, что шутник не поленился выучить столь странные для его уха еврейские слова.
Но все это пока о первом «звоночке», возможно, я преувеличиваю что-то; возможно, у меня вообще комплекс израильского еврея, бежавшего из российского гетто.
Возможно…
Но…
Через несколько часов в тот же день я сидел в гостинице «Максим» и беседовал как ни в чем не бывало с милейшим Виталием Яковлевичем, который славно и искренне расписывал свою жизнь в Москве; округлые слова слетали с его пухлого рта и жеманно укатывались в окружавшее нас пространство…
В 1992-93 годах, рассказывал Вульф, он уезжал в Америку на профессорскую должность.
Он уезжал, и не было известно, вернется он или нет.
Но он вернулся, и, по его словам, застал совсем другую Москву.
Весной 1994 года Вульф уехал во Францию на несколько месяцев.
Вернулся — и снова не узнал Москву.
И каждый раз она менялась в лучшую сторону.
Стал гораздо чище центр. Изменился быт. На Красной Пресне, неподалеку от дома, где проживал Виталий Яковлевич, открыли два совершенно роскошных супермаркета, изысканных, богатых, на уровне лучших европейских и американских стандартов.
— У вас в Израиле я таких пока не видел! — заметил Вульф, шутливо погрозив своим кокетливым пальцем.
Не, есть, конечно, категория людей, которым живется нелегко: это служащие государственных учреждений, получающие в месяц всего 240 тысяч рублей. А чтобы прожить в Москве, ни в чем себе не отказывая, надо зарабатывать примерно полтора миллиона.
Что касается театральной жизни, то она вновь начинает оживать и, похоже, переживает второе рождение. Если еще в 1993 году театры находились в колоссальном упадке, то через год картина резко изменилась: повсюду премьеры и переполненные залы.
Периодика и литература. Толстые журналы из жизни уходят. К примеру, давно утратил былую популярность «Новый мир», ставший скучным и неинтересным. Пожалуй, из прежних журналов-кумиров на плаву держится только «Знамя». Правда, Григорий Бакланов уступил место главного редактора Сергею Чупринину. По-прежнему блистает в «Знамени» критик Наталья Иванова. Появились новые лидеры — журналы «Домовой» и «Обозреватель». Возвращается интерес к серьезной литературе. Издали «Дневники Чуковского» — их днем с огнем не сыщешь. Также бесполезно искать книгу Марии Белкиной «Скрещение судеб» — об Ахматовой и Цветаевой.
— Виталий Яковлевич, — неожиданно встрял я, — на пресс-конференции на вопрос о русско-еврейском диалоге в России Галина Волчек, слегка поморщившись, сказала: «Да вы посмотрите, кто сейчас определяет лицо русской культуры…» Я и вижу. Но… евреи уезжают, круг сужается и, чем больше он сужается, тем явственней становится, кто же определяет лицо русской культуры. Вам не страшно?
И Вульф ответил, что ему не страшно.
И Вульф ответил, что он принадлежит русской культуре, а еврейская культура его абсолютно не интересует.
И вот это и была та самая вторая вещь, которая поразила меня в этом удивительном и изысканном человеке.
«Как же так, — подумал я тоскливо, — неужели он не понимает, что говорит…»
Словно читая мои мысли, Вульф заметил:
— Поздно интересоваться еврейской культурой; я, Галя Волчек, Валя Гафт, Марк Захаров, мы все прожили другую жизнь…
— Как Марк Захаров? — удивился я, — а мне говорили, что в нем всего лишь четверть еврейской крови, да и то по бабушке…
— А, бросьте! — махнул рукой Вульф, — какой там бабушке?!
И мы поговорили еще немножко за жизнь. И, разоткровенничавшись, вальяжный Вульф, словно делясь секретом, спросил интимно:
— Ну, я надеюсь, что Бар-Йосеф далеко не лучший израильский драматург?
И я не понял, зачем тогда вообще пьеса «Трудные люди» нужна была «Современнику»?..
А потом я повел Вульфа показывать Тель-Авив.
Стоял теплый весенний вечер.
Мы вышли на улицу Дизенгоф; как раз в это время здесь готовились к пуримскому карнавальному шествию. Горели яркие огни, шумный веселый народ заполнял пространство, и праздник, казалось, витал в воздухе.
Вульф задумчиво посмотрел на взметнувшуюся ввысь дизенгофскую башню и как бы про себя меланхолично заметил:
— И все-таки Тель-Авив для меня чужой город, он слишком южный, а я люблю западные города.
Так говорил Виталий Вульф на третий день своего пребывания в Израиле.
Я попытался было рассказать о том, что Тель-Авив на самом деле разный — и восточный, и европейский, и азиатский, словом, любой, но всегда домашний и теплый.
Но господин Вульф уже не слушал меня, равнодушно и спокойно замкнув свой слух.
Он жил другой жизнью.
* * *
… Вернувшись домой, я открыл книгу Авраама Иехошуа Гешеля и еще раз перечитал следующие строки:
«В духовном смятении последнего столетия многие из нас проглядели несравненную красоту нашего старого бедного дома….
Ослепленные блеском столиц, мы временами не замечали глубинных видений. Лучезарные картины, сиявшие стольким поколениям в пламени маленьких свечей, потухли для многих из нас…»
Маленькое, но весьма существенное примечание, сделанное через десять лет после этой беседы. Несмотря на столь превратное отношение к Израилю, Вульф впоследствии неоднократно сюда приезжал, выступая на многочисленных вечерах. Последний раз это было в 2005 году. Интересно, чем же так притягивал Израиль субтильного Вульфа? Неужели только возможностью неплохо заработать на «чесе»? И думать даже не смею…
Автор — израильский журналист и писатель. Телеграм-канал t.me/markkot56/
