Скончался знаменитый адвокат Генрих Падва
На 95-м году жизни умер адвокат Генрих Падва.
Генрих Падва родился в Москве в 1931 году, информирует Радио Свобода. Профессиональную деятельность он начал в Калининской областной коллегии адвокатов. Позже был вице-президентом Союза адвокатов СССР, а затем Международного союза адвокатов.
Среди клиентов Падвы за десятилетия работы были крупные предприниматели, общественные деятели, различные компании, СМИ. Он был, в частности, адвокатом подруги Бориса Пастернака Ольги Ивинской и ее наследников (в деле о судьбе архива писателя), певца Владимира Высоцкого и семьи академика Андрея Сахарова. Среди тех, чьи интересы защищал Падва, были также экс-глава ЮКОСа Михаил Ходорковский, бывший министр обороны Анатолий Сердюков, актёр Владислав Галкин, криминальный авторитет Вячеслав Иваньков (Япончик), издания "Коммерсант" и "Известия".
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
В 2017 году Генрих Падва защищал бизнесмена Алишера Усманова в деле против Алексея Навального. В результате суд обязал удалить из YouTube расследование "Он вам не Димон".
Падва был среди адвокатов, жалоба которых в 1999 году привела к введению в России решением Конституционного суда моратория на смертную казнь.
* * *
В издании jewish.ru в 2011 году вышло интервью с Падвой под красноречивым названием "Мог бы защищать антисемита". Предлагаем вашему вниманию фрагменты из этой публикации.
"Будете разоблачать меня в том, что я еврей? — хитро улыбаясь, спросил Генрих Павлович. — Присаживайтесь, расскажу вам некоторые факты своей биографии".
— Когда я учился в старших классах, в нашей компании был такой Володя Машкевич, хороший, мирный и, я бы сказал, очень наивный человек. Однажды в разговоре речь зашла о национальности. Я, естественно, обмолвился, что я еврей. И вдруг этот Володя вскакивает — разъяренный, раскрасневшийся. Все в недоумении: что такое, что произошло? А он говорит: "Ну, Генка! Да вы знаете, что он скрывает, что он еврей?" Тут грянул хохот! Мы столько лет учимся вместе в одном классе, что тут скрывать? Все и так все прекрасно знают! Да у меня это на лице написано. Абсурд! Посмеялись и удивленно спрашиваем:
— Володька, так в чем все-таки дело?
— Как в чем? Я однажды спросил его, кто он по национальности, так он ответил: "Конечно, американец!"
Ведь как чаще отвечают на вопрос о национальной принадлежности? "Американец, француз и так далее". Сказав, что я американец, я подумал, что он понимает, что это чепуха. А он это за чистую монету принял…
О том, что я еврей, я узнал в начале войны. Мне тогда было лет десять. Не то чтобы в нашем доме это скрывалось… Мама с папой говорили иногда на идише. Однажды я пошел гулять во двор и там от кого-то услышал, что я, мол, еврей. В расстроенных чувствах я прибежал домой, спросил у мамы правда ли это, и она ответила, что да. Тем не менее над этим вопросом я никогда серьезно не задумывался. Моя мама очень дружила со своими родными сестрами. Это были удивительные отношения! С одной из сестер, Беллой, ее мужем и дочерью, почти моей ровесницей, мы жили в одной квартире. Третья сестра, Ида, с нами не жила, но часто бывала у нас в гостях. Я учился в русской школе, говорил на русском языке, воспитывался на русской литературе. Еврейские традиции соблюдал мой дед, но соблюдал весьма умеренно: иногда ходил в синагогу, изредка постился. Истово верующим он не был.
Помню, что у деда был талес! Во время войны, уже в эвакуации, он повел меня туда, где выпекалась маца. Я не очень понимал, что это такое, и тогда впервые увидел, как ее пекут. Примерно в то же время я попробовал цимес и некоторые другие блюда еврейской кухни.
В эвакуации я впервые очень осязаемо ощутил антисемитизм. Помню, как во дворе один мальчишка, которого звали Лёвка, стал меня задирать: мол, ты еврей, а мы, русские, за вас воюем. Мне было очень обидно, так как отец мой был в ополчении, двоюродный брат, сын маминого старшего брата, пошел на войну добровольцем и героически погиб в начале 1941 года — повел роту в атаку. Каждая встреча с Лёвкой заканчивалась дракой. Он был крупнее, мощнее меня, но я себя в обиду не давал. Никаких разумных аргументов у меня не было, да и он не интересовался: привык, что как только я появлюсь во дворе, надо тут же лезть с кулаками. В школе евреев практически не было. Антисемитизма — ни со стороны учителей, ни со стороны одноклассников — я не чувствовал. Во дворе — да, там приходилось "отстаивать честь еврейского народа". Участвовать в каких-то движениях мне никогда не хотелось. Может быть, отчасти потому, что я никогда не считал себя вправе это делать. С одной стороны, я чувствовал себя евреем и никогда этого не стеснялся, с другой — воспитывался на русской почве и не знал ни еврейской философии, ни религии. Дядьки, которых я просто обожал, были носителями подлинного русского языка, русской культуры. Они были очень образованными, рафинированными русскими людьми.
Потом началась черная полоса, когда антисемитизм стал государственным. Евреев сажали, убивали. Это было очень страшно. Тогда я больше почувствовал себя евреем. Моя жена была русской, в браке у нас родилась прекрасная дочь, с которой мы по сей день остаемся большими друзьями. Так вот, у дочери проявился еврейский национализм. Она очень тяжело воспринимала обиды, которые обрушивались на еврейский народ, и на меня, как еврея, в частности. Когда встал вопрос о том, кем записаться в паспорте, она, не раздумывая, сказала: "Конечно, еврейкой". К тому времени моя жена уже умерла, и мне казалось, что по отношению к ней это будет предательством. Мы с Ирой поговорили, она подумала и "согласилась" быть русской. В каких-то моментах дочь воспринимает свое еврейство гораздо острее, чем я сам. Она рассказывала, что чуть не разрыдалась, когда впервые подъезжала к Иерусалиму. В отличие от нее, внучка, например, себя еврейкой уже не считает.
… В период, когда я поступал в адвокатуру, путь евреям в судьи и прокуроры был заказан. Куда мог пойти юрист? В судьи, прокуроры, следователи, мог также работать в административных органах. Евреев никуда не брали. Вы знаете, я всегда очень боюсь говорить о национальных особенностях, так как все это неумолимо ведет к некоей ксенофобии. Но, так или иначе, должен же чем-то объясняться тот факт, что среди шахматистов и музыкантов-исполнителей так много евреев? Среди композиторов их не так много, а вот среди исполнителей — более чем. Взять, к примеру, нашу страну: Ойстрах, Гилельс и многие-многие другие. Может быть, дело в каких-то особенных качествах, присущих еврейскому народу? Однако я не берусь говорить об этом всерьез.
— Кого вы бы ни за что не взялись защищать?
— Мы защищаем не преступление. Я же никогда не говорю, что можно убивать и насиловать. Мы защищаем человека, гражданина страны. В чем бы его ни обвиняли, он для меня не преступник, а, в первую очередь, человек, нуждающийся в защите. Мы же еще не знаем, совершил он преступление, или нет. В каких бы злодеяниях его ни обвиняли — убийствах, изнасилованиях, бандитизме, терроризме — это не имеет значения. Я буду защищать человека, ибо общество нуждается в том, чтобы его кто-то защищал. Общество заинтересовано в том, чтобы не был осужден невиновный. Если же он виновен, то он должен получить соразмерное наказание, а не такое, какое захочется, например, судье. Для этого и существует адвокат. Формально, по своему призванию, я не имею права отказаться от защиты того или иного человека. Между тем, многие отказываются. Женщины, например, часто не хотят брать дела, связанные с изнасилованиями. Это объясняется вовсе не тем, что они не хотят защищать насильника, а тем, что в процессе начинают выясняться неприятные для женщин подробности, которые они бы не хотели обсуждать публично. Могу представить себе, что я откажусь от дела, которое своими нюансами затронет мои чувства, и мне будет тяжело искренне отстаивать интересы подзащитного. Я мог бы защищать антисемита. Почему нет? Какая разница? Он такой же обвиняемый, он такой же человек. Более того, я бы мог его защищать даже в том случае, если он действительно виноват. Защищая его, объяснял бы остальным и ему в том числе, как он заблуждался, и, как он, в первую очередь, опорочил себя.
