Не стоит думать, что чернокожим авторам, к примеру, не следует доверять в их анализе расовых проблем, или что нужно игнорировать работы представителей сексуальных меньшинств на темы из области гендерных исследований, или подозревать всех психологов в том, что их выводы связаны с тем, что у них самих психологические отклонения
Элеонора ХРИЗМАН
На фото Александр Бейдер
Ситуация с гуманитарными дисциплинами в современном научном мире достаточно парадоксальна. В гуманитарных науках — за исключением тех из них, которые наиболее близко примыкают к точным, как например: лингвистика, археология, демография и та часть истории, которая занимается только фактами — редко встречаются упоминания о законах или даже о мнениях, которые разделяло бы подавляющее большинство специалистов в данной области. Четкие математические формулы также отсутствуют. Такое положение дел напрямую связано с тем, что проблемы в данных науках – гораздо сложнее, чем в точных. Крупнейший современный ученый-ономаст Александр Бейдер рассуждает о роли эмоций в гуманитарных исследованиях и ангажированности в современной науке.
— Александр, недавно мы с вами обсуждали публикации авторов, которые считают, что предки современных евреев — прозелиты, перешедшие в иудаизм в разные периоды.Находят ли идеи этих авторов поддержку в научном мире?
— Научный мир весьма широк и очень неоднороден, особенно в сфере гуманитарных наук. Конечно, некоторая поддержка имеется, хотя, в целом, их сторонники, как правило, или сами не являются специалистами в данных областях, или имеют в них маргинальные взгляды. Это можно особенно легко проиллюстрировать на примере книги Шломо Занда «Кто и как изобрел еврейский народ» (2008). Большинство авторов, специализирующихся в области еврейской истории, считают исторические “открытия” Занда абсолютно банальными, находят в его книге грубые фактические ошибки и прямые примеры подтасовки фактов. Зато о его книге очень положительно отзывались Том Сегев в Израиле, а также Тони Джадт и Эрик Хобсбаум в Великобритании. Всех троих объединяет специализация в области новейшей, прежде всего, политической истории, ярко выраженная идеологическая ангажированность левого толка, критика политики Израиля. Понятно, что им импонировала радикальная общественная позиция Занда и его антинациональный пафос.
— Насколько ангажированность ученого мешает объективному анализу в области истории?
— Это лишь часть более широкой очень серьезной проблемы: о роли эмоций в гуманитарных науках, вообще. Например, мы, безусловно, подойдем настороженно к книге по истории еврейского народа, написанной человеком, который не скрывает своей антисемитской позиции. Или, скажем, к попытке научного анализа какой-нибудь войны, написанной всего через несколько месяцев после ее окончания, одним из участвовавших в ней генералов. Очень многие известные авторы в области социологии отнюдь не являются “кабинетными учеными”, а имеют ярко выраженную эмоционально окрашенную общественную позицию, причем по вопросам, которые напрямую связаны с областью их “научных” интересов. А о такой дисциплине, как политология и говорить не приходится. В результате, например, в историографии, очень часты случаи, которые можно характеризовать как подтасовка фактов, при этом выборка происходит на подсознательном уровне именно в силу того, что вопрос «задевает автора за живое». Разумеется, ничего похожего нет в точных науках.
В то же время не стоит думать, что чернокожим авторам, к примеру, не следует доверять в их анализе расовых проблем, или что нужно игнорировать работы представителей сексуальных меньшинств на темы из области гендерных исследований, или подозревать всех психологов в том, что их выводы связаны с тем, что у них самих психологические отклонения. С одной стороны, гуманитарные науки без ангажированности их исследований потеряли бы всякий интерес. В любой области человеческого знания всегда найдутся достаточно одаренные авторы, общественные позиции которых сильно отличаются или даже противоположны. В дискуссиях, которые они ведут между собой, всегда можно сконцентрировать внимание на силе тех рациональных аргументов, которые они приводят, совершенно игнорируя те внутренние ненаучные предпосылки, которые помогли данным авторам такие аргументы найти.
Более того, общественная ангажированность исследователя совершенно не гарантирует предвзятости его подхода (как, впрочем, и изначально нейтральный автор может написать памфлет, радикализировавшись по ходу написания своей работы). Для моей книги по истории идиша мне пришлось внимательно изучать целый ряд исторических исследований о немецких поселенцах в средневековой Польше. Так вот, на мой взгляд, наиболее серьезная работа, подкрепленная многочисленными архивными материалами, это исследование Курта Люка (1934 г.). Сегодня данного историка цитировать не «политкорректно»: уроженец познанской земли, он принял активное участие в создании нацистских групп среди местных немцев, был затем оффицером СС и погиб на Восточном фронте. Разумеется, личность автора не вызывает никаких симпатий, но фактические данные, приведенные в этом тексте, к тому же написанном на такую эмоционально окрашенную (особенно для той эпохи) тему, как немецко-польские отношения, мне представляются вполне достоверными, и я не вижу никаких основанийими не пользоваться.
— Какие другие важные отличия существуют, на ваш взгляд, между гуманитарными и точными науками?
— Ситуация с гуманитарными науками достаточно парадоксальна. При поверхностном рассмотрении кажется, что они занимаются более простыми проблемами, чем точные науки. Ведь никому, кроме узких специалистов или психически нездоровых людей, не придет в голову подвергать сомнению, скажем, квантовую механику, периодическую систему Менделеева или основные законы генетики, зато имеется великое множество людей, которые считают, что их собственное мнение на многие вопросы, поставленные гуманитарными науками, может иметь определенную ценность, даже если оно коренным образом отличается от мнения специалистов.
Для подобного рода суждений есть вполне веские основания. В гуманитарных науках (за исключением тех из них, которые наиболее близко примыкают к точным, как например: лингвистика, археология, демография и та часть истории, которая занимается лишь фактами и воздерживается от обобщений о причинах тех или иных событий) мы редко встретим упоминания о законах или даже о мнениях, которые разделяло бы подавляющее большинство специалистов в данной области; математические формулы также отсутствуют. Такое положение дел напрямую связано с тем, что проблемы в данных науках – гораздо сложнее, чем в точных. И дело не столько в том, что авторы зачастую эмоционально связаны с изучаемыми ими вопросами, а в том, что объективно количество влияющих факторов чрезвычайно велико и, как правило, невозможно поставить опыты, чтобы подтвердить или опровергнуть ту или иную теорию.
Очень редко теории в гуманитарных науках формулируются абсолютно научно. Учение Маркса о пролетарской революции, которая должна была произойти сразу во многих экономически наиболее развитых странах – один из редчайших примеров. Историческая проверка (революция только в России, которая к тому же была в то время одной из самых экономически слабых стран Европы) показала ложность данной теории. Для того, чтобы хотя бы пытаться находить объективные решения для сложнейших задач, стоящих перед гуманитариями, хорошо бы иметь не только способности, но и специальную подготовку в области рационального мышления.
В этом смысле любопытна история жизни наиболее влиятельного английского философа XIX в. Джона Стюарта Милля. Образованием мальчика занимался исключительно его отец. С трех до восьми лет мальчик изучал языки, прежде всего, греческий и латынь. После того, какотец посчитал, что сын уже достаточно хорошо может понимать разные тексты и изъясняться сам, он занялся с ним математикой, и в 12 лет Д.С. Милль уже был знаком с дифференциальным исчислением. Лишь после этого с ним стали разбирать гуманитарные дисциплины, такие как политэкономия. Не случайно, что работы по обществознанию, написанные в последующие годы этим мыслителем, выгодно отличаются от текстов многих других авторов абсолютной ясностью его идей и их логически очень строгим обоснованием.
Впрочем, было бы глупо искать в математическом образовании панацею для гуманитарных наук. Например, работам по истории, написанным известными математиками Игорем Шафаревичем и Анатолием Фоменко, не откажешь во внутренней логике. Правда, для первого это – логика ненависти, а для второго – логика теории заговора, когда все, что сделано предыдущими поколениями ученых объявляется умышленной фальсификацией. Фоменко совершенно заслуженно был удостоен антипремии “Абзац”- «за особо циничные преступления против российской словесности».
— Какие отличия существуют в методах критики в гуманитарных дисциплинах по сравнению с точными науками?
— Одно из самых значительных отличий связано с частым применением с гуманитарной области агрументов adhominem, т.е. основанных не на сути дискуссии, а на личности автора. Мне лично нередко приходилось с этим сталкиваться. Например, в 1991 г., когда вышла моя первая статья по еврейской ономастике, один критик написал большое письмо издателю моего будущего словаря фамилий Российской империи с требованием данный словарь не издавать, так как «что может знать о еврейской истории и культуре автор из России». На чем было основано данное суждение? Израильский критик, автор нескольких работ по истории общин Германии, знал только то, что я родился в СССР, и в моей статье он нашел одну настоящую ошибку и несколько мнимых. Один известный американский социолингвист, описывая историю изучения идиша, считает научным направление, которое основал Вайнрайх, т.е. изучение идиша изнутри, на основе анализа еврейской культуры и других языков, на которых в разное время говорили евреи. Относительно тех ученых, которые занимаются связями идиша с немецкими диалектами, он делает очень любопытное обощение: (а) если авторы – евреи, то у них такие интересы связаны с их психологическими проблемами (ненависть к себе и своему народу), (б) если авторы – неевреи, то они – антисемиты. Многие критики книги Шломо Занда вместо того, чтобы говорить о его (совершенно ненаучном) подходе, подчеркивают тот факт, что Занд никогда до этого по еврейской истории ничего не публиковал, а специализировался как историк в совершенно других областях. Один современный французский философ написал в последнее время памфлеты, в которых он поставил целью развенчать Фрейда и Сартра. В обеих книгах он концентрирует свое внимание исключительно на личностях, а не на работах данных авторов: их отношения с женщинами, в семье, коллегами и т.п. В точных науках аргументам подобного рода нет места, но на подсознательном уровне данные факторы, конечно, тоже действуют. На похожую тему написал Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» :
Этот астероид был замечен в телескоп лишь один раз, в 1909 году, одним турецким астрономом. Астроном доложил тогда о своем замечательном открытии на Международном астрономическом конгрессе. Но никто ему не поверил, а все потому, что он был одет по-турецки. Уж такой народ эти взрослые! К счастью для репутации астероида В-612, турецкий султан велел своим подданным под страхом смерти носить европейское платье. В 1920 году тот астроном снова доложил о своем открытии. На этот раз он был одет по последней моде, — и все с ним согласились.
— По сравнению с точными науками, в гуманитарных науках специализированная терминология присутствует существенно меньше. Не создает ли это ощущение, что достаточно общей культуры, чтобы приступать к решению проблем в этих областях?
— Безусловно. И в последние десятилетия некоторые гуманитарии нашли очень любопытный способ борьбы с таким положением дел: они вводят многочисленные термины. Благодаря этому, многие работы становятся недоступны никому, кроме «посвященных» и таким совершенно искусственным образом гуманитарная сфера начинает приближаться к точным наукам. На мой взгляд, эта тенденция на сегодняшний день — одна из самых опасных. В лучшем случае, речь просто о камуфляже. Например, автор одной из наиболее известных современных книг по методологии в области исторической лингвистики пишет о “таксономическом приоритете апоморфии по сравнению с плезиоморфией”. Если чисто механически заменить все эти термины (позаимствованные из области кладистики, которая занимается биологическими классификациями) на более стандартные, то данная фраза преобразуется в утверждение о том, что при обсуждении генетических связей между языками общие новоприобретенные черты более важны, чем унаследованные; оно — знакомо любому профессиональному лингвисту, и его общий смысл понятен и без всякого специального образования.
Недавно моего собеседника попросили посмотреть заявку на грант в области ономастики. Уже название “Генеалогический импульс и ономастика” заставило его насторожиться, и он не ошибся в своем предчувствии. Весь текст представлял собой набор абсолютно банальных истин, смысл которых автор затемнял «умными» словами типа “эндемический”, “парадигма”, “цайтгайст”, “дискурс”, “синергия”.
Еще один пример. Пару лет тому назад в Иерусалиме проходил конгресс иудаики, и Александра Бейдера пригласили на нем выступить. В секции, посвященной исследованию имен собственных, один из докладов, представленный молодой израильской исследовательницей, выделялся не тривиальным содержанием, а формой: в каждой фразе были термины греческого или латинского происхождения. Одна из присутствующих в зале персон особенно эмоциально (а именно, с большим одобрением) реагировала на этот доклад. Через полчаса все разъяснилось: она сама представила доклад абсолютно в таком же стиле…
— Подобное стремление к использованию терминов, вероятно, создает ощущение наукообразности…
— Один мой знакомый лингвист вернулся несколько месяцев тому назад с международной конференции совершенно обескураженный. Количество докладов с «умными» (но совершенно не нужными) словами было очень велико. Один ученый говорил “полис” вместо “город”, “клеос” вместо “слава” и т.д. Такой подход создает, по-видимому, у некоторых исследователей (психологически приятное) ощущение принадлежности к некой научной общности, которая выражается таким образом.
В некоторых областях «дымовая завеса» терминов достигла угрожающих размеров. В частности, данное явление особенно характерно среди представителей французской школы пост-структурализма, работы которых стали очень модными в университетах США и других западных стран. Для борьбы с этим явлением американский физик Алан Сокал опубликовал в 1994 г. в одном из авторитетных журналов по социологии статью под названием «Преступая границы: к вопросу о трансформативной герменевтике квантовой гравитации». Весь этот текст изобиловал специальными терминами из разных дисциплин, которые он связывал между собой совершенно искусственным способом. Статья прошла через сито научного отбора и была опубликована, после чего Сокал признался, что написал пародию, и что большинство фраз в этом тексте (включая его заголовок) просто не имеют смысла. К сожалению, это блестящее доказательство девальвации научных ценностей не имело серъезных последствий. Более того, обскурантистское словоблудие проникло и в сферы точных наук: наглядный тому пример вся псевдонаучная деятельность французских физиков-телеведущих братьев-близнецов Игоря и Гришки Богдановых. Но это уже совсем другая история…
— Александр, кроме использования надуманных терминов, существуют ли другие псевдонаучные методы в гуманитарных науках?
— Псевдонаучные аспекты встречаются иногда в гуманитарных дисциплинах в виде правил, которые выдаются за научно обоснованные, а, на самом деле, появились в результате волюнтаристского решения группы людей, базировавшихся на элементах, к науке никакого отношения не имеющим. Те, кто изучают иностранные языки, сразу замечают, что, в некоторых языках, таких как, например, английский и французский, знания написания слова не достаточно для того, чтобы его безошибочно произнести, в то время как в других языках, например, в польском и немецком, такого рода сложности не существуют. Объяснение здесь простое: произношение любого языка со временем всегда изменяется, а орфография, как правило, отражает архаичное произношение. В немецком и польском было несколько реформ, в т.ч. в XX в., и, таким образом, современное написание полностью соответствует современному произношению. В английском и французском серьезных реформ орфографии не было со Средних веков. В результате этого современных французских школьников гораздо сложнее научить грамоте, чем их сверстников из Германии. Часть сложностей правописания и грамматических правил объясняется исторически / этимологически, но другие правила совершенно произвольны: они были введены в какой-то момент конкретными авторами.
Известно несколько попыток реформы французской орфографии. Одна из них относится к XVI в.: ее предпринял поэт Пьер де Ронсар, который ратовал за серьезные упрощения в этой области. В результате его влияния между 1530 и 1600 г.г. более половина книг печаталась, следуя новым, существенно упрощенным, правилам. Но оппозиция реформе постепенно возрастала, особенно внутри Французской Академии, созданной Ришелье в 1635 г. Наконец, было принято окончательное решение по данному вопросу. Резолюция 1673 г. говорит о том, что «Академия предпочитает старую орфографию, т.к. она позволяет отделить высокообразованных людей от невежд и простых женщин”…
Другой псевдонаучный метод связан с манерой цитирования. Недавно я просматривал статью о еврейских фамилиях в Германии, опубликованную в Avotaynu, международном журнале по еврейской генеалогии. Немецкие авторы, перу которых принадлежит несколько научно-популярных работ в области немецкой ономастики, применили очень любопытный способ, придающий их статье наукобразный вид. Они регулярно приводят цитаты из статей на разные темы, опубликованных современными (немецкими) исследователями в специализированных журналах по истории. Строго говоря, в таком подходе, разумеется, нет ничего предрассудительного. Именно таким способом написаны многие статьи в области точных наук, авторы которых делают ссылки на недавно опубликованные работы. Проблема обсуждаемой статьи в том, что те фактические данные из истории еврейских имен и фамилий, которые ее авторы цитируют, обсуждаются во множестве классических текстов; например, немало информации присутствует уже в книге Леопольда Цунца об еврейских именах, опубликованной в 1837 г. У меня создается впечатление, что своим методом цитирования авторы (неосознанно) хотели придать некий ореол научности их собственному тексту, представляющему собой некий набор банальных истин. Лично я считаю, что в силу специфики гуманитарных наук, прогресс в которых совсем не так прямолинеен как в точных науках, цитаты из книг XIX и тем более XX века зачастую важнее, чем ссылки на недавние исследования.
— Вы считаете, что методы цитирования работ предшественников могут коренным образом отличаться в гуманитарных и точных науках?
— Да. Например, многие авторы для подтверждения своих идей прибегают к цитированию мнений других специалистов в этой же области. В точных науках данный подход совершенно естественен, ведь в них речь идет о мнениях, подкрепленных конкретными результатами (теоретическими выкладками, экспериментами и т.п.). Но в области гуманитарных наук для меня такой подход приемлем далеко не всегда. Например, я лично никогда не цитирую мнения различных историков, даже если эти мнения хорошо коррелируются с моими результатами, основанными на лингвистическом анализе. В данном случае важны не мнения, сложившиеся у историков, а, прежде всего, аргументы, которые эти мнения подкрепляют.
Во-первых, в гуманитарных науках многие мнения голословны и основаны скорее на внутренних убеждениях (к сожалению, нередко с идеологической подоплекой), чем на фактах. Во-вторых, в этих науках существует гораздо больший, чем в точных науках, разброс в строгости аргументов, приводимых различными авторами. Приведу два примера из области иудаики, с которыми я недавно столкнулся при работе, касающихся евреев Восточной Европы.
В русских летописях, рассказывающих об убийстве князя Андрея Боголюбского в 1175 г., среди основных участников заговора фигурируют Амбал ключник «Ясин родом» (один из сохранившихся документов называет его «жидовином») и Офрем Моизич. Никаких других источников на эту тему нет. Из этих данных следует, что ключник был из Осетии и, скорее всего, исповедовал иудаизм. Про религию второго персонажа мы ничего не знаем. Он мог быть евреем (как, например, предположили русские историки Соловьев и Костомаров, основываясь исключительно на его имени и отчестве), но теоретически мог быть и христианином, т.к. библейские имена Офрем / Ефрем и Моисей уже со Средних веков использовались в Восточной Европе в христианской среде.
Ну а теперь посмотрим, как этот эпизод освещается в работах некоторых еврейских историков. В своей многотомной истории евреев известный американский историк Сало Барон, рассказывая об этом историческом эпизоде, утверждает, что если два придворных еврея, приняли непосредственное участие в убийстве князя (которого Барон называет Боголюбовым), то «остальные евреи, по-видимому, остались ему верны». Если, как мы указали выше, первая часть его утверждения частично основывается на документах, то вторая – пример домысла чистейшей воды. Другой историк, Иозеф Майзель, пишет о том, что «многочисленные евреи служили при дворе Андрея».
Второй пример. Некоторые авторитетные историки приводят свои оценки количества евреев, живших в этом регионе около 1500 г., а также в 1648 г. (т.е. накануне массовых погромов, учиненных казаками Богдана Хмельницкого). Например, Бернард Вайнриб говорит о 10-15 и 200 тысячах, соответственно, Игнац Шипер — о 24 и 450 тысячах, а Семен Михайлович Дубнов о 50 и 500 тысячах. Если внимательно посмотреть работы этих авторов, то видно, что ни на одну из этих оценок полагаться нельзя. Дубнов указывает свои цифры в сноске и без всякого объяснения, т.е. совершенно очевидно, что он к ним серьезно не относился. Шипер и Вайнриб приводят свои выкладки. Их исходный материал – суммы налогов, известные лишь для некоторых общин; конечные цифры основаны на многочисленных, мало чем оправданных допущениях и экстраполяциях. В результате получаются цифры, т.е. некая видимость научности подхода, но на самом деле метод их получения подразумевает такую высокую степень погрешности, которая в любой точной науке совершенно не допустима. Мне кажется, что в подобных случаях наиболее честная в научном смысле позиция — признать, что данные, которыми мы располагаем, не позволяют сделать никаких серьезных количественных оценок.
— Такой вывод звучит весьма пессимистично…
Один из главнейших методологических элементов в научной работе – это критический подход, и, конечно, в науке «лучше горькая правда, чем сладкая ложь». Многие проблемы, связанные с субьективными факторами в научном познании мира – очень общие, они затрагивают точные науки в той же мере, что и гуманитарные. Об одной из историй, услышанной во время моей учебы в Московском Физико-Техническом Институте, я никогда не забываю, и совсем не важно, имела ли она место в действительности или представляет собой легенду.
Академика Арцимовича однажды остановили в корридоре два аспиранта. Они показали ему график, который только что получили в результате научного эксперимента, и попросили объяснить, почему график ведет себя именно так: функция возрастала. Арцимович задумался на несколько минут, и, наконец, выдал теоретическое объяснение, из которого, действительно, следовало, что функция должна была возрастать. В этот момент один из аспирантов вдруг понял, что они по ошибке протянули Арцимовичу листок в перевернутом виде и, на самом деле, функция убывает. Он говорит об этом академику, на что тот тут же восклицает: «Ну тогда это еще проще!”, и немедленно дает теоретическое обоснование данному убыванию.
Для меня эта юмористическая история, прежде всего, прекрасно иллюстрирует те сложности, с которыми сталкиваются ученые в процессе поиска научной истины, а также необходимость следования очень строгой методологии, чтобы избежать поверхностного анализа. Также на основе анализа истории развития точных наук американский историк науки и философ Томас Кун написал свою книгу “Структура научных революций” (1962), показывая, что развитие наук никак нельзя свести просто к прогрессивному улучшению наших знаний. Оно проходит через этапы существования различных школ, которые сменяют друг друга по причинам зачастую субъективным. Данная книга вызвала горячую полемику в научной среде; многие авторы обвиняли Куна в том, что он отрицает объективность науки, он, как мог, защищался от этих обвинений. В конце концов в точных науках страсти вокруг этого интересного исследования поутихли. С одной стороны, ясно, что Кун описывает развитие науки весьма правдиво.
С другой стороны, мало кто решится спорить с очевидным прогрессом в нашем понимании действительности в таких областях как физика, химия, биология и медицина (несмотря на присутствие тех субъективных факторов, о которых пишет Кун, и совсем не так прямолинейно, как это многим представлялось до публикации его исследования). А вот в гуманитарной области книга Куна имела еще больший резонанс. Например, согласно одному из статистических подсчетов, в 1980-ые годы она возглавляла список 50 наиболее цитируемых книг среди гуманитариев. Опрос 1999 года более 400 североамериканских профессоров философии поставил ее на общее восьмое место среди важнейших философских работ XX в.
Для меня такой энтузиазм – скорее плохой симптом, говорящий гораздо больше об общем состоянии современной гуманитарной сферы, чем о достоинствах книги Куна. Ведь Кун напрямую говорит, что его книга описывает развитие точных наук, ее результаты не применимы к гуманитарным наукам, в которых нет такого понятия, центрального для его исследования, как “парадигма” (т.е. господствующий на данный момент общий взгляд, которому обучают всех студентов во всем мире), а, наоборот, сосуществуют несколько школ, подходы которых могут отличаться весьма радикально. Часть гуманитариев (прежде всего, в среде поклонников тех авторов, против которых написан юмористический памфлет Сокала, о котором я говорил выше) работа Куна заинтересовала, прежде всего, тем, что ее можно использовать для оправдания их собственных нападок на возможность объективно-научного познания мира, для пропаганды идей релятивизма, согласно которой различные теории имеют одинаковое право на существование и грань между художественным творчеством и научными гипотезами постепенно стирается.
Впрочем, данные подходы лишь дань современной моде; со временем, тот факт, что не только для точных наук, но и для целого ряда гуманитарных дисциплин, понятие прогресса вполне применимо, будет виден все яснее и яснее…
[nn]
