Израильская тётя Владимира Высоцкого

Семья Высоцких глазами Шуламит Дуксиной (включая генеалогическое древо поэта)

Лион НАДЕЛЬ, Афула 

Владимир Высоцкий в Белгороде. Фото Анатолия Черноморцева, 1978 г.

 

Окончание. Начало — в публикации "Я еду к бабушке, она в Израиле" 

 

Л.Н.: Теперь про бегство из Минска, Саратов, поездку из Саратова в Москву, встречу с дядей Володей (дедом поэта).

Ш.Д.: Ночью на 25-е уходили от бомбёжки, от огня, город горел, никто не думал, что немцы туда придут, каждому жить хотелось, особенно молодым. Мы ж молодые были. А у меня… Ещё в школе была, прыгала, подвернула ногу, было растяжение сухожилия. Оно зажило.

И вот я пошла, вышли из Минска, помню дорогу эту, сколько людей — мёртвые лежали, умершие по дороге старики. Слева была дорога на Москву — туда уже не пускали, а прямо — дорога на Могилёв. Мы шли по шоссе на Могилёв. Я порастеряла знакомых, с которыми выходила, с другими шла, одна по сути. В 4 утра мы вышли из Минска и в 10 часов вечера попали в Смиловичи — 50 километров от Минска. Мы шли без отдыха, бежали. Рассказывали, что пораспустили тюрьмы, каких-то везли — они убили конвоиров. Война…

В Смиловичах ночью нас ждали, видимо, кто-то приходил. Ждали с едой, что-то и мне досталось, ведь голодная — у меня ни хлеба, ни денег, ни копейки, ничего, в общежитие уже не вернулись, сказали, что там — враги… Всё там осталось.

Только пришли в Смиловичи, присели на каких-то скамеечках. Вдруг как налетело, как начали бомбить эти Смиловичи, опять оттуда уходить надо. Попили водички, успели — и опять идти. Куда идти, всех людей потеряла, ночь. Сказали идти на Червень, в червеньские леса, там не будут бомбить. Пошли мы на этот Червень, какой-то мальчик лет пятнадцати ко мне привязался.

— Ты ж уже не бросай меня, — говорю.

Дошли до какого-то леса, встретили людей — это уже было утро, сказали — червеньский лес. Не ели, не было воды, спросили, далеко ли город? Нам сказали — километров 20. Мальчика я потеряла. Шла одна и дошла до Червеня. Всё помню. Там уже встречали. Люди приходили со всех концов. Я зашла в какой-то дом. Женщина заплакала, залементовала (запричитала — польский, украинский — Л.Н.), может и её ребёнок где-то так один ходит…

Мне было 17 лет. Но выглядела я на 13… Замученная дорогой. Она говорит:

— Ты же хочешь есть, вот бульбочка — картошка в мундире, солёный огурец…

Кусочек хлеба мне дали. И она меня заставила лечь. Я легла на постель, в чём была… Я боялась раздеться, вдруг что — не успею одеться. А что на мне было… Юбочка, блузочка и босоножки драные… Ну и то, что на мне… Только легла, глаза закрыла, как завоют сирены, как затрещит — бомбы начали падать, все бегут, а куда бежать? В болото…

Оказывается, в Червене был танковый городок, немцы узнали, начали бомбить… С этого болота я вышла одна, никого нет, нога распухла. Почти 200 километров с такой ногой… Было уже утро. Это какую силу воли иметь и желание жить — чтобы вырваться с этого ада. Так вот шла, шла, шла — и дошла до лесочка. Там военные наши были. И стояла полуторка, рядом — женщина в старом домашнем платьице, двое маленьких детишек, офицеры, капитан и младший лейтенант, и солдат, и молодая с огромным животом женщина. Они ждали, чтоб немножко потемнело. Дальше — шоссе, мост через реку и железнодорожный вокзал, там формировался эшелон эвакуационный, это я узнала потом. Я подошла к этим людям и попросила:

— Возьмите меня с собой туда, куда вы едете, пожалуйста.

Они говорят: а может ты шпионка, но я просила… Плакала, вот мой комсомольский билет, паспорт, ногу показала, уже не могла идти… Я же здесь умру… Капитан с лейтенантом поговорили. Лейтенант говорит:

— Вот моя жена Галя — восемь месяцев беременности, я тебя возьму, мы тебя посадим в поезд, отвезём, но ты даёшь мне слово, что будешь за ней смотреть.

Мы доехали до вокзала Могилёва, этот офицер вкинул меня в поезд вместе с женой… в конце концов, мы доехали до Саратова. Это — отдельная история.

Л.Н.: А как вы дали знать своим, где вы?

Ш.Д.: — Они меня нашли. Когда я села уже в этот поезд, и мы отъехали довольно далеко от Могилёва, мне подарили открытку, я написала в Киев дяде Леону, адрес я помнила наизусть.

Был июнь, Киев был ещё нашим, Киев был взят немцами в сентябре. Я сообщила, что я единственная спаслась, родители в Жабинке, что с ними — не знаю, еду вглубь страны. Дядя Леон киевский был эвакуирован в Свердловскую область. Он списался с дядей Володей, который был в Москве, они поняли, что я, Манина дочка, где-то жива, но не знали, где меня искать. Я написала в 43-м году дяде Володе, уже из Саратова, что жива. Дядя Володя был где-то в Игарке. Он сообщил дяде Леону, а Исаак воевал… Молодой был. А семья его была в Средней Азии.

Потом моя приятельница в 44-м поехала в Москву, я её попросила, дала адрес, она нашла его, он уже точно узнал, где я, все подробности. Но меня лично он никогда не видел и не знал. Я-то родилась и жила в Польше, а они жили в Советском Союзе.

Л.Н.: В одной из наших бесед, я изредка навещал Шуламит, она рассказала, что в 44-м году ей из Жабинки девочка, с которой она сидела за одной партой, ответила на письмо — вопросы Шули… "Твою семью фашисты расстреляли вместе с другими евреями в гетто". Шуля распечатала письмо, прочитала — и упала в обморок…

Ш.Д.: В 44-м году в Москве в октябре был всесоюзный смотр самодеятельности "Трудовых резервов". А я с мая 42-го года там работала воспитателем, была комсомольским деятелем, пела в хоре. Ехал наш хор, наш танцевальный большой коллектив Саратовской области. Москва была ещё затемнённая… Меня взяли и как воспитательницу, и потому что я пела альтовые партии в хоре и в ансамбле… Слух был хороший, тонкий слух. Я их тянула… С нами ехал музыкант Иван Яковлевич Паницкий, слепой баянист, народный артист, профессор… Консерваторию саратовскую назвали его именем. Это был необыкновенный музыкант. С одной стороны стояли певшие сопрано, а с другой мы — альтовые, я вела… За мной все остальные.

Смотр был в филиале Большого театра. Раньше из Москвы домой в Саратов уехали большие коллективы — танцевальный и хор. Оставили только ансамбль. Нас было человек 20. Мы пели в Кремле, в Большом театре, о нас написала "Комсомолка", что мы не самодеятельный детский коллектив, а профессионалы… Мы пели "Весною Волга разольётся" "Мы на лодочке катались" — ну все саратовские песни…

У меня было свободное время, я пошла искать дядю Володю. У меня был его адрес.

Л.Н.: Вы мне рассказывали, он вам написал: "Дорогая, ты у меня только одна осталась, я позабочусь о тебе…"

Ш.Д.: Он мне это говорил, он хотел меня забрать, но я не захотела…

Я пошла искать, нашла, звоню, звоню, — никто не открывает. Идёт дяденька, а я в своей шинели от ремесленного училища саратовского и в берете, больше у меня ничего не было, а там были девушки — милиционеры, тоже в чёрной шинели и в берете. Он мне:

— Деточка, ты можешь звонить до завтрашнего дня, нет электричества, не работают звонки.

Я как разозлилась и начала ногами стучать. Открывается дверь, она — на цепочке была, такой мужской густой голос:

— Кто там? Увидел мою шинель, подумал, что милиционер:

— А…

Открыл. Я захожу, а темно же, маленькая прихожая. Увидела его лицо, он похож на маму, и говорю:

— Ой, кажется, дядя…

А он отвечает басом:

— Конечно, дядя, но неизвестно, чей.

— Конечно, мой…

Он меня хватает за лицо, тянет меня к двери, поворачивает к свету от окна, как прижмёт и кричит:

— Манечка!

Это имя мамы…

Я говорю:

— Это не Манечка, это Шуламичка… Это Манечкина дочка…

Вот так мы встретились. Он меня уже с этого момента не отпускал. Я уехала к своим, но в этом месяце часто бывала у него, выкупаюсь, покушаю, всегда давал с собой копейку, не знал, что со мной делать и говорил:

— Я хочу, чтобы ты жила здесь со мной.

Где я буду у него жить? Квартирка маленькая, холостой, не старый мужчина. Я буду ему мешать… Зачем это? Но он помог мне уехать из Саратова. Я бы не смогла, по крайней мере, много лет не смогла бы. В Харьков — только по пропускам. С пропиской было очень строго, только по разрешению… Он пробил через наше ведомство "Трудовых резервов". А я была в Саратове комсомольским вожаком, у меня было 800 комсомольцев в училище. Я была членом районного комитета и обкома комсомола, ездила по области.

Незадолго до поездки на смотр в Москву, до встречи с дядей Володей, меня вызвали на бюро обкома комсомола, сообщили, что хотят взять инструктором в отдел пропаганды и агитации. Правда, секретарь, молодой парень, говорит:

— А, это народ непостоянный, вот родню найдёшь и уедешь.

А секретарем по агитации была Маргарита Аванесовна Соградян, она говорит:

— Дай Бог, чтобы нашла родню, вот как найдёт, мы её отпустим, а пока пусть работает.

Я согласилась, меня утвердили. А на второй или третий день после возвращения из Москвы пришла телеграмма в областное управление, которое не хотело меня отпускать, потом я дяде Володе позвонила, он прислал мне копию… Я пошла в обком с готовым документом.

— Ах, ты-таки добилась своего…

Я стою и реву… Вот так получилось…

Л.Н.: Про вашу сестру Людмилу Ярёменко (дочь дяди Леона), первую поездку в Киев расскажите… И еще про то, как дед поэта, ваш дядя Володя отправил вас в Харьков, к родным…

Ш.Д.: Почему Харьков? Уже 45-й год, дядя Исаак вернулся в Харьков. Все три брата думали, что со мной делать. Дядя Володя зовёт к себе, дядя Леон позвал бы, так некуда, он сам жил… у них квартиру заняли… баба какая-то…

Л.Н.: У них Людмила была уже?

Ш.Д.: Конечно была, её взяли восьмимесячной (задолго до войны). Я обиделась, что… Никогда, никто этого не говорил…

(Необходимо объяснить, что Шуламит была рассержена на Ирэну  Высоцкую, которая в книге "Мой брат Высоцкий. У истоков", "Ризалт" 2005 год, и в последующих изданиях этой книги написала, что Людмила Ярёменко — приёмная дочь дяди Леона).

Людмила — самый родной человек, я ехала из Израиля через Киев в гости в Харьков, она меня не хотела отпускать. Анечка ездила в Киев по каким-то делам, жила у неё, ночевала. Как это так?.. Не хочу… (Тяжело вздыхает)… Ну ладно, не будем мелочными…

* * *

Расшифровывая этот фрагмент интервью, я пришёл в замешательство и обратился за помощью к киевскому исследователю, архивисту, знатоку генеалогического древа семьи Высоцких Вадиму Ткаченко. Вот что он мне ответил:

"Нет-нет, Лион! Не волнуйтесь. Людмила Леоновна о своем происхождении все знала давно. Она мне рассказывала, что биологические родители оставили ее в Охмадете — наша детская больница — Охраны материнства и детства — по какой-то причине.

А вот выдержка из ее интервью в "Бульваре Гордона":

"- Я вам кое-что должна сообщить, прежде чем мы начнем разговор. Дело в том, что я не чистокровная Высоцкая… Леон Шлиомович и Юдифь Овсеевна, которых я считаю своими родителями, взяли меня в 10 месяцев из больницы "ОХМАДЕТ". Удочерили, дали свою фамилию, воспитали.

— Как вы об этом узнали?

— Когда мне было 20 лет, я потеряла метрику, и нужно было взять дубликат. Пришла в городской архив, говорю: "30-й год, 5 августа". Работница архива достает огромную книгу, начинает ее листать. Сообщает: "Вас там нет". Прошу: "Посмотрите тогда за следующий год". Она находит: "Людмила Власова". Эта фамилия красными чернилами перечеркнута, а сверху написано: "Высоцкая". Я не сразу поняла: "Кто такая Власова?". Она на меня посмотрела и ничего не сказала. Ни слова! После я поинтересовалась у отца: "Почему ты взял девочку, ты же хотел мальчика?". Он объяснил: "Ты была в боксе вместе с другими детьми. Мы идем, а ты протягиваешь к нам ручонки… Нас это растрогало, и мы выбрали тебя". Я им, конечно, очень благодарна. Кем бы я была, что бы со мной было, если бы я росла сиротой?

Так что это не тайна была для семьи Высоцких.

И ещё из письма Вадима Ткаченко:

"Знаю также, что, когда умер отец, она решила сделать подзахоронение в могилу родителей праха "своей" бабушки Хаси Бульковштейн, так как предупредили, что кладбище на Сырце будет со временем снесено. На тройном захоронении в Берковцах стоит вполне добротный, достойный памятник, выполненный в духе еврейских захоронений".

Когда я в 2013 году созвонился с Людмилой Ярёменко, и спросил, можно ли прийти к ней моему другу, чтобы перефотографировать снимки её родителей, она мне ответила:

"У меня нет фотографий родителей, за исключением одного снимка, где я совсем маленькая с мамой".

Известно, что в военное время в эвакуации архив семьи Леона Высоцкого был сохранён. По словам Вадима Ткаченко, Людмила Леоновна положила их в гроб отца Леона Соломоновича Высоцкого — двоюродного дедушки поэта (3.10.(21.9). 1886 -25.09.1974). Вадим не знает причину такого поступка взрослого, уже немолодого человека.

* * *

Ш.Д.: Я первый раз поехала в Киев в 46-м или 47-м году. Люда уже была на каких-то соревнованиях (Людмила Ярёменко играла в юношеской сборной Украины, а затем в сборной команде "Динамо" Украины по баскетболу, мастер спорта СССР, заслуженный тренер СССР, живёт в Киеве). Тётя Юдифь — жена дяди Леона — уехала на курорт. Дядя Леон остался один. Он знал, что я должна приехать, но не смог, возможно, уйти с работы раньше. Я приехала к ним на улицу, где они жили у тёти Иры (тогда уже бывшая жена деда поэта — дяди Шуламит). Тётя Ира отпустила им вот такую вот (показывает руками — маленькую) комнатку. Бывшая комната прислуги. Квартира была большая (косметолог Ира — бабушка поэта — принимала клиенток, подробнее о ней в упомянутой книге Изы Высоцкой). Как они в комнатке этой жили втроём?.. Но когда я приехала, нам в этой комнатке хватило места вдвоём с дядей.

Когда я приехала, она узнала, кто я, в дом меня пустили. А в квартиру тёти Иры я не заходила. Мне дали стул, я в коридоре сидела и ждала несколько часов в тёмной прихожей. Потом пришёл Сеня (отец поэта), он уже служил в Киеве… Он меня первый раз в жизни увидел, забрал в комнату. Ему дали покушать. А я голодная сидела. Он сказал:

— Что ты там сидишь, сиди здесь и жди Леона.

Подошёл Леон, и я сразу ушла. Никто со мной не говорил, никто ничего не спрашивал, а ведь мама была подругой, дружили тётя Ира, мама и Юдифь. Они очень дружили… Я проглотила обиду, но всё прошло…

Л.Н.: Почему всё-таки вы в Харькове оказались?

Ш.Д.: Дядя Исаак в Харькове жил с семьёй в 14-метровой комнатке, двое детей и жена дяди Сара. Рядом ещё соседи жили, военные. В Киев некуда было ехать. В Москву я не хотела, дядя — холостяк, женщины были у него, мне там нечего было делать. В Харькове неделю я жила у наших в военном доме этом без карточек на питание. Если бы не было этого вызова… У меня ведь было направление из Москвы: воспитателя саратовского училища такого-то направить в областное управление "Трудовых резервов" города Харькова. Деваться некуда. И меня прописали в эти 14 метров.

Но я ж знала, что жить негде, там в коридорчике стоял сундучок, я на нём неделю спала.

* * *

Вот что мне написала из Харькова Аня Высоцкая:

"В 1944 году тетя Соня искала своих родных повсюду и отправляла им письма. Такое письмо пришло и моим дедушке с бабушкой — Исааку Соломоновичу и Саре Наумовне Высоцким. Тетя Соня писала, что она осталась одна. И откликнулись на это письмо именно мои бабушка и дедушка и приютили ее, несмотря на то, что сами жили вчетвером в комнатке в коммуналке. Тетя Соня приехала к ним и спала на сундучке — другого места не было. Она мне часто рассказывала об этом и о том, как она благодарна своим тете и дяде, так как только они откликнулись на ее письмо".

 

* * *

Ш.Д.: Я была тише воды, ниже травы, я не требовала ни от кого ничего, не просила, я привыкла сама всё себе делать… Мне предложили перебраться в Васищево под Харьковом в дом отдыха "Трудовых резервов". Дети голодные приезжали туда на две недели, я приехала в сентябре 45-го, и я там работала еще и 46-й год, самый голодный. Потом пришла ко мне, никогда не забуду, Рива Михайловна Бергер. Она ж с детьми, учениками приезжала в Васищево, знала меня. Открылась школа ФЗО (фабрично-заводское обучение) десятимесячная, ранее эти школы были шестимесячные. И Рива Михайловна сказала:

— Ты идёшь ко мне воспитателем и комсоргом.

— А жить где?

— Мы тебе найдём…

И я пошла. И с тех пор я имела уголок в ФЗО, затем это ФЗО закрыли, меня забрали в другое училище, дали сначала комнатку в общежитии, потом комнату, а уже на 50-летие дали изолированную квартиру на ул. Рыбалко, в которой вы, Лион, бывали…

Я очень рада, что поехала не в Москву, а в Харьков…

Л.Н.: У вас были потрясающие рассказы со слов вашей мамы о времени Гражданской войны. Я знаю, что корни Высоцких из Бреста, но в годы Первой мировой польские Высоцкие уехали в Екатеринослав (теперь — Днепропетровск).

Ш.Д.: Абраша, мой старший брат, родился в 1915 году в июне. А Сеня (отец поэта) родился на месяц позже. Мама это знала. Папа и мама с Абрашей уехали в Екатеринослав из Бреста.

Грабили евреев беляки. Мама мне рассказывала. Она тоже не очень-то разбиралась… Приехали казаки на лошадях. Они содрали ковёр со стенки, укрыли лошадь. А Абраша был маленький. Он залез под стол… А они всегда говорили: давайте руки будем косить (снимать кольца). Он из-под стола кричит:

— Давайте юки будем косить, давайте юки будем косить…

Один вынул его оттуда и говорит:

— Вот жидёнок красивый, хочешь на коне покататься, а тот маленький (года четыре ему было) отвечает:

— Хочу.

Его посадили на лошадь. Мама моя:

— А! — и потеряла сознание.

А его повозили — повозили, видимо тоже что-то человеческое было:

-Ну что, хорошо покатался? — и спустили на землю.

Тогда менялась власть… Папа мой с мамой и Абрашей уже из Советской России последним поездом уехали в Польшу. Дядя Володя не хотел маму отпускать в Польшу, мол, сам уезжай в свою Жабинку, а Маню и ребёнка не пущу. Но папа был верующий, он мечтал о Палестине… Когда он был совсем молодым, учился в иешиве. Ривочка моя (двоюродная сестра Шули, первые несколько лет до получения квартиры Шуля в Кирьят-Ата под Хайфой жила у Ривы) мне говорит: папа учил всех детей нашей Жабинки.

Л.Н.: То есть, вы — потомственный педагог?

Ш.Д.: У меня что-то есть папино… Мало того, мой папа писал пьесы на идише, он мечтал, что если уж они не попадут в Палестину, так чтобы все дети жили в Эрец-Исраэль. В Израиле жили его братья, сестра, племянники, теперь уже живут их потомки…

Расскажу вам такую майсу. В 39-м году, примерно в июне, мой брат Абраша, дядя Шлейме, папин брат, молодой парень, сестра двоюродная Фредкеле, сестра родная нашей Ривки, и ещё ребята — было их семеро — собрались и решили ехать в Палестину. Можно было только чёрным ходом через Румынию. Они почему-то поехали сначала в Варшаву. И что вы думаете… Они доехали до Румынии — и началась война 1 сентября 1939 года. И всё закрылось. Мы уверены, что наш Абраша в Израиле, а он бедный и все остальные блукают (блуждают, скитаются — Л.Н.)…

И наш Абраша… вдруг открывается дверь — "имеле унзере" (мамочка родная — идиш) пришёл. Как? А вот так, все вернулись домой… Суждено было ему погибнуть…

* * *

Далее я привожу справку (благодарю за помощь Вадима Ткаченко). Семья Дуксиных в Жабинке была расстреляна вместе со всеми евреями гетто в 1942 году: Ицхак Дуксин (р. 1888), Мария Высоцкая (р. 1892), три брата — старший — Абраша, два младших — Вениамин (р. 1925) и Исраель (р. 1927). Вместе с ними погибли и родные братья Ицхака Яков (р. 1900) и Шломо (р. 1910). Эти данные были переданы израильскими Дуксиными в Яд ва-Шем, в список, как я упоминал, была включена и Шуламит…

А о рождении младшего брата Шуламит, Исраэля, израильтяне не знали.

* * *

Л.Н.: Шулечка, а теперь перейдём к другой главе. Я знаю, что ваш двоюродный брат Алексей Высоцкий писал вам с фронта.

Ш.Д.: Один раз он мне написал, дядя Володя дал ему уже в 44-м году мой саратовский адрес. Он меня очень радушно встречал, я к нему всегда приходила, когда приезжала в Москву…

Л.Н.: Он тёплым человеком был?

Ш.Д.: Он не очень тёплый. Он был суховат вообще-то. Сеня вроде как теплее, но Алексей ко мне очень тепло относился. Он, когда лежал, болел, думаю, дай поцелую. Он говорит:

— Только не целоваться.

Я отвечаю:

— Не собираюсь целоваться, лежи, выздоравливай…

Где там выздоравливать — тяжелейшая болезнь была (любимый дядя поэта Алексей умер в 58 лет). Он был рад, что меня уважают на работе, посылают на совещания в Москву, он гордился тем, что его сестра, без отца и матери, пробила себе дорогу, и не последняя в этой жизни… Вы бы почитали, что мне писали мои ученики и сотрудники на юбилеи…

* * *

Шуля до последних дней своих регулярно высылала подарки в Харьков двоюродному брату Мише и Анечке. Помогала изредка и Ирэне Алексеевне Высоцкой… Светлый, ясный, необычайно доброжелательный человек Шуламит Дуксина жива в памяти всех, кому повезло общаться с ней.