Предлагаем вашему вниманию подарок нашим читателям от юбиляра — известного иерусалимского поэта
СИМХЕС-ТОЙРА
Симхес-Тойра, Симхес-Тойра, Симхес-Тойра!
Синагога – переполненный трамвай.
Не желает на галерку тетя Двойра –
Ей сегодня место в зале подавай!
Хлипкий служка двух евреев разнимает,
Кулачком лупя себя по голове.
Разнимает, руки к небу воздевает:
– Помиритесь, что за ссор, азохн вей!
Этот праздник без вина и суматохи
Невозможен, как без елки – Новый год.
Посреди такой рассудочной эпохи
В кои веки веселится мой народ!
А на улице, на улице, у входа,
В многотысячный собравшись хоровод, –
Молодежь, надежда всякого народа,
В Симхес-Тойру не забыла свой народ.
Молодежь танцует. О, священнодейство
Песен, хохота, и «фрейлахса», и вин…
И, взирая с возвышенья на еврейство,
Толстогубо улыбается раввин.
1966
* * *
Я – зверь затравленный. Я худ
И горбонос. Я – сын еврея.
Все от погони я бегу
И оттого лишь не жирею.
Спасибо, хищники! Ваш пыл,
Оскаленные ваши рожи –
Чтобы я жиром не заплыл
И потому подольше прожил.
И если вдруг наступит век
Вселюбия и всепрощенья –
Раскрепощенный человек
Придет к началу вырожденья.
И вот я в драке. Грянул бой,
Идем с противником по кругу…
Заклятый враг мой! Мы с тобой
Живем благодаря друг другу.
1970
БОГУ
Конечно, все мои грехи
Тебе известны:
И слепые
Мои дурацкие стихи,
И мысли, подлые и злые…
Благодарю Тебя, Господь,
За то, что вовремя унизил
Самоуверенную плоть
И миг прозрения приблизил,
За то, что отобрал семью
Своей карающею властью
И душу сытую мою
Направил к боли и несчастью,
Что Ты меня не разлюбил
И указал дорогу к вере.
Спасибо: не приговорил
Меня Ты к самой высшей мере.
К моей неряшливой судьбе
Отнесся все же не сурово.
Спасибо, Господи, Тебе,
Что мать жива.
Что дочь здорова.
1973
* * *
Демократичны русские пивные.
Бухие старикашки-домовые
Соседствуют с майором КГБ.
Художник, заскочивший на минутку,
Квартальную притиснул проститутку
С креветочным ошметком на губе.
У каждого есть склонность к разговору:
Поэт читает эпиграммы вору,
А участковый с диссидентом пьет.
Свершается загадочное действо:
Интеллигент нисходит до плебейства,
И мысли изрекает идиот.
Пронизанный миазмами маразма,
Табачный дым живет как протоплазма,
И нас почти не видно в том дыму.
Лишь зыбко пляшут профили косые…
Иного нет пути понять Россию,
Как только с нею спиться самому.
1975
* * *
Нелегко мне носить свое грузное тело
На пятижды изломанном костяке.
Где ты, юность моя?
Подразнила меня, улетела…
Подхожу я все ближе
К последней, великой Реке.
Нелегко мне носить свои скорби и боли,
Груз неправедно прожитых лет…
Где ты, счастье мое?
Хрупкой ласточкой реешь на воле,
Протянув за собою
Тончайший, пронзительный след.
До великой Реки я прошел полдороги.
Различимы ее берега.
В середине пути
Я впервые подумал о Боге.
Но – все ближе Река.
Но – все ближе и ближе Река…
1976
* * *
К величайшей вершине мира,
Над которой – лишь только Бог,
С иноземной своею лирой
Дотащился я, одинок.
Наседало на пятки время,
Злобным зверем в ночи сопя.
По дороге я, словно бремя,
По частям оставлял себя.
Дочь покинул и мать оставил,
Тридцать лет отшвырнул к шутам.
Землю-мачеху я ославил
Черным дегтем – по воротам.
Только память свою да лиру
Я спасти по дороге смог.
И стою на вершине мира,
Над которой – лишь только Бог.
Жадным взором весь мир объемлю,
Вновь рожденный, я нищ и бос.
В обретенную эту землю
Я по самое сердце врос.
Все оставил я за порогом.
Все отдал я чужой стране.
И остался я только с Богом.
Только с Богом
Наедине.
1977
* * *
Тридцать лет любви и ласки,
Пониманья и добра…
Из какой волшебной сказки
Ты пришло, мое вчера?
Был любим, купался в счастье
И не видел берегов.
Окромя советской власти
Больше не было врагов.
Мама старая жалела,
Льнули дети и зверье.
Женщины любили тело
Неленивое мое.
Сто друзей прекрасных было,
Было выпить с кем винца.
Дочка малая любила
Приходящего отца.
И когда бывало плохо —
На судьбу грешно пенять, —
Было и кому поохать,
И утешить, и понять.
Относясь к себе нестрого,
Не ценил тогда того.
Но позвал меня в дорогу
Голос Бога моего.
И, закормленный любовью,
Я сбежал, как из тюрьмы,
Орошать своею кровью
Иудейские холмы.
…Средь любимого народа,
На земле моих отцов,
Два прекрасных долгих года
Счастлив я, в конце концов.
Слава Богу – есть свой угол,
Бросил пить, обут, одет.
Слава Богу – красных пугал
Тут у нас покуда нет.
Все – Абрамы да Эсфири,
Все – Шапиры да Леви…
И, однако, в этом мире
Не хватает мне любви.
Где вы, милые славянки?
Сионизму на беду,
На какой московской пьянке
Льнете к новому жиду?
Быстро вы меня забыли!
Вам с жидами не везет…
В облаках горячей пыли
Танк по Негеву ползет.
И кому осталась пьянка
Посреди пустого дня,
А кому досталась танка
Воспаленная броня,
Ощущение отчизны,
Воплотившейся мечты,
И осмысленности жизни,
И особой правоты.
Счастье – вырваться из бездны
К свету вечного огня!
Только бы Отец небесный
Продолжал хранить меня.
Так отжить, и отписаться,
И — пируйте, воронье!
А любовь – куда ж деваться –
Доживу и без нее.
Потому что древней страсти
Зов, проснувшийся в крови, –
Выше жизни, выше счастья,
Даже, может быть, – любви.
1978
* * *
На вершине последней,
невероятной любви
Задыхаюсь, астматик,
в разреженном воздухе горном.
Грозный ангел парит,
огнедышащий мой визави.
Наблюдая за ним,
холодею я в страхе покорном.
Я боюсь сам себя,
истеричности собственных чувств:
Страшно ставить на кон
сразу все драгоценные фишки…
Я теперь понимаю,
что чувствовал бабочка-Руст,
Приземлившись на лбу
захмелевшего русского мишки.
В ликованье предсмертном
решаюсь я на суицид.
Увенчаю судьбу свою
подвигом безрассудным.
И в удавку сплетутся
крученые нити цицит,
И уйду я к Творцу –
преступившим и все ж неподсудным.
Он поймет и простит,
ибо Сам же избрал мне в удел
Одиночество злое,
глухую тоску о покое.
И теперь, на закате,
в сплетении яростном тел
Я готов ко всему –
в благодарность за счастье такое.
1996
* * *
И. Городецкому
Душа моя не сатанела,
Когда вокруг был полный мрак.
Я видел свет в конце тоннеля –
Грядущей жизни верный знак.
О смерти думал я нечасто
И тратил сердце, не скупясь.
А неизбежные несчастья
Не нарушали с миром связь.
Я знал: когда она прервется
И закружится воронье,
Душа к Источнику вернется
И жизнь продолжится ее.
Так слиться с Ним душа хотела
За тонкой гранью бытия!..
Но я – мое больное тело!
Она – Всевышний, а не я!
Ей внуков не обнять, с друзьями
Не выпить, женщин не иметь,
А плоти – гнить в холодной яме…
Так что есть жизнь и что есть смерть?
Я слышу: «Хватит, пустомеля!
Твои исполнились года!» –
И вижу свет в конце тоннеля,
Где я погасну навсегда.
2007
НОВЫЙ ИЗРАИЛЬТЯНИН
Как сладко жить, не зная, для чего,
Не морщить думой гладкое чело,
Играть в лото с друзьями на досуге,
Произносить всю жизнь полсотни слов,
Любить вождей, мудохать их врагов:
«Перестрелять давно вас надо, суки!»
Быть с детства верным Кобе-палачу,
В престольный праздник зажигать свечу
Перед иконой в тишине церковной.
Желать жидам огнем гореть в аду…
И вдруг – на счастье или на беду –
Найти еврея-деда в родословной.
Гордыню росса выбросив в утиль,
Со всей семьей приехать в Израи́ль
В угаре непонятного дурмана,
Ликуя, возопить: «Христос воскрес!»,
Облобызавши свой нательный крест,
И проголосовать за Либермана.
2019
ШАУЛЬ И АМАЛЕК
«Не будь слишком праведен…» («Коѓелет», 7:16)
Всю жизнь наступаем на те же мы грабли, как встарь.
Все так же, как прежде, жалеет Шауль Амалека,
Извечно в еврее живет сострадательный царь,
Преступно пред Богом лелея в себе человека.
Он снова прощает агагов различных пород,
И ныне, как прежде, нарушена воля Господня.
И вновь платит кровью покорный еврейский народ
За жалость шаулей, которых полно и сегодня.
Убить Амалека, и семя его извести,
И в прах истоптать ядовитое мерзкое жало!
Я шкуру свою, как тельняшку, рвану на груди
И выброшу сердце, чтоб мести ничто не мешало.
Я всех уничтожу – детей, стариков и калек.
Шмуэль приказал – не смогу я не выполнить долга.
И только когда я увижу, что сдох Амалек,
Я, видимо, все же взгрустну…
Ненадолго.
2020
ДЕНЬ
Отец Небесный жизнь людей
Задумал мудро:
Когда приводит в мир детей –
Настало утро.
Взрослеем – долог день у нас,
Но он не вечен.
Неотвратимо в некий час
Приходит вечер.
Миг наступил, какого я
Всегда страшился.
Спокойной ночи, жизнь моя!
День завершился…
2020
