Иерусалимскому поэту, публицисту и переводчику Борису Камянову исполняется 75 лет. Чем не повод поговорить с ним по душам?
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Фотографии — из личного архива Бориса Камянова
— Борис, прежде всего позвольте поздравить вас с круглой датой и пожелать сегодняшних трезвости ума, свежести восприятия и творческого вдохновения как минимум в ближайшие полвека. Знакомясь с вашей биографией, с удивлением узнал, что на заре туманной юности вы отвечали в Литфонде за установку памятников на могилах писателей. Как вы попали на столь необычное место?
– За поздравление и пожелания – спасибо. А на вопрос ваш отвечу пространной цитатой из своей мемуарной книги «По собственным следам», вышедшей в 2010 году в нью-йоркском издательстве «Либерти»:
«ЛИТФОНД СССР
1975 II 3 Зачислен на должность старшего инспектора сектора лечебно-бытового обслуживания московских писателей.
1976 III 1 Освобожден от занимаемой должности по собственному желанию.
В моей трудовой книжке эта запись – последняя.
Литературный фонд – организация, основанная в тридцать четвертом году при Союзе писателей СССР для оказания материально-бытовой помощи писателям. Существует ли она и по сей день – не знаю, но в мое время за членство в Литфонде готовы были многое отдать писатели, не состоявшие в СП (члены Союза становились членами Литфонда автоматически). Большой штат сотрудников заботился обо всех нуждах своих подопечных: выдавал денежные пособия, ссуды и средства на поездки по стране для сбора материала для книг, распределял путевки в дома творчества и санатории – и это далеко не все, на что имели право счастливые обладатели заветного членского билета. В частности, они могли быть уверены в том, что, когда литфондовская поликлиника признает свое поражение и они завершат свое земное существование, их за счет Литфонда похоронят и поставят на могиле памятник.
Все годы этим видом услуг занимался там Арий Давыдович Ротницкий – легендарный еврей, похоронивший, по слухам, еще Льва Толстого. Родился этот великий человек в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году и прожил девяносто семь лет, но где-то в начале семидесятых женился и вышел на пенсию. Я не был с ним знаком, но по рассказам знавших его Ротницкий был начисто лишен чувства юмора, зато был объектом неисчислимых шуток записных остряков среди писателей. Приведу здесь только одну, самую мою любимую. Светлов, называвший его Колумбарием Давыдычем, однажды сказал:
"Каждый из нас споет арию Давыдыча".
На смену Ротницкому пришел Лев Наумович Качер – крепкий мужичок средних лет, бойкий, деловой и расторопный, но вскоре выяснилось, что нестарый здоровяк Качер не справляется с объемом работы, которую исполнял престарелый и больной Арий Давыдович. Тот успевал и хоронить писателей, и организовывать изготовление и установку памятников на их могилах, а Качера на все это никак не хватало. И тогда администрация решила разделить его обязанности на двоих и подыскать ему в помощь нового сотрудника. Не помню уж, кто рекомендовал меня литфондовскому начальству и сыграл ли в этом деле роль мой кладбищенский опыт, но в начале семьдесят пятого года к Качеру присоединился еще один еврей – я, твердо решившийся на отъезд и все еще нуждавшийся в деньгах, – а работа обещала быть хлебной. Похороны были теперь целиком в ведении Левы, а я занялся памятниками. Бывали, правда, случаи, когда нам с Качером приходилось по разным причинам подменять друг друга, но это было исключением из правила.
Директором Литфонда был Юрий Николаевич Воронин, его заместителем – Вячеслав Иванович Федоровский. Оба были разведчиками и работали под прикрытием дипломатических паспортов, один – в Англии, другой – если не ошибаюсь, в Голландии. В начале семидесятых их разоблачили, и они были вынуждены вернуться в Москву, где им подыскали теплые номенклатурные местечки. Я с ними редко сталкивался, но, по-моему, они были неплохими мужиками – ко мне, во всяком случае, не придирались, а когда я объявил им о своем скором отъезде в Израиль, никаких препятствий мне не чинили и отпустили с миром.
<…>
Расскажу вкратце о своей работе в этом богоугодном заведении. Существовала негласная табель о рангах, в соответствии с которой семьям умерших писателей выделяли деньги на памятник. Лишь придя после похорон в Литфонд, родственники покойного узнавали его, так сказать, истинную цену. Минимум, на который они могли рассчитывать, составлял триста рублей, потолок – несколько тысяч. Получив копию решения администрации, эти люди приходили ко мне, и я подробно рассказывал им, чтО именно они могут на эти деньги заказать. Если они готовы были доложить и свои сбережения, вариантов, естественно, становилось больше. Когда все ограничивалось установкой мраморной доски с фотографией или без нее, все было совсем просто: я ехал с ними на кладбище к каменотесам, и мы делали заказ. В том случае, если речь шла о крупных деятелях, тем более – о корифеях советской литературы, и соответственно, о памятнике, а не о простой доске, – к работе подключались скульпторы. Качер передал мне список тех, с кем имел дело, и назвал процент, который избранный мною ваятель должен был мне отстегивать, как отстегивал моим предшественникам. Скульптор готовил эскиз, Литфонд и семья покойного его утверждали, и заказ передавался на завод-изготовитель. Таким образом, я был посредником между Литфондом, родственниками умершего писателя, скульптором и заводом, где частенько бывал, чтобы контролировать качество и темпы работы. Приходилось мне заказывать там и мемориальные доски, которые вмуровывались в стены домов, где жили советские классики, и бюсты, устанавливавшиеся в присутственных местах».
— С кем из известных писателей (посмертно) свела вас та работа?
– Их за тот год было немало. Больше других запомнился Леонид Соболев, о встрече с которым я даже написал стишок:
Моя встреча с Леонидом Соболевым
Мы с Соболевым ехали в машине
В родимый наш писательский Союз,
И я сему могучему мужчине
Сказал:
– Я, Леня, правды не боюсь.
Скажу тебе, паскуда, напрямую:
Тебя бы в море бросить с корабля!
Такого омерзительного х*я
Еще не знала русская земля.
Бездарен ты, как старая калоша,
Ты глуп и отвратителен на вид.
Противен мне твой облик нехороший.
Ты, Ленька, – маразматик и бандит! –
Его я дернул за большое ухо,
Немного за нос потаскал его
И говорю:
– Чтоб не было и духа
В машине этой, Ленька, твоего! –
Открывши дверцу около Союза,
Дал подзатыльник я любимцу муз.
Потом, с трудом взвалив его на пузо,
Тяжелый бюст я поволок в Союз.
— Не возникало ли желания, подобно Гамлету, извлечь какой-нибудь череп, и изобразить монолог, начинающийся со слов «Бедный Юрик (Гарик, Борик, Арик и т.д.)»?
– Тогда – нет, а вот в Израиле возникло и сохранилось до сегодняшнего дня, хотя тревожить прах покойников иудаизм запрещает: извлечь бы череп не к ночи будь камянутого Ариэля Шарона и со словами «подлый Арик!» бережно вернуть его на место.
— Помните ли вы вашу первую публикацию?
– Это было несколько офонаризмов, напечатанных в журнале «Москва» в начале шестидесятых. Один из них я помню и перепечатываю в своих книгах до сих пор: «Эпигонки за лидером». Сочинил я эту немудрящую шутку, думая о своем добром знакомом Пете Вегине, безбожно подражавшем Вознесенскому.
— Вы начинали ваш литературный путь как переводчик с языков народов СССР. А с каких? И владели ли вы ими либо работали с подстрочниками?
– Переводил я мало, в основном, с украинского и армянского и, конечно, с подстрочников.
— Как вы пришли к решению репатриироваться?
– В определенный момент я понял, что в совдепии у меня нет никаких перспектив. Жилья после развода мне не давали, первую книгу издавать не желали, а всеобъемлющая ложь тамошней жизни обрыдла мне окончательно.
— Когда и как вы пришли к религии?
– Это случилось через шесть лет после приезда в Израиль. Я понял, что Всевышний существует, когда Он в очень сложной и запутанной ситуации, сложившейся в моей жизни, одним махом решил все мои проблемы. Теория вероятности, в соответствии с которой этого никак не могло произойти, была посрамлена. Подробнее я рассказываю об этом все в той же своей книге воспоминаний.
— Выбор Иерусалима для жизни был единственным и безусловным? Как вас встретил столь непростой город и как вы восприняли его?
– Вновь отвечу цитатой из той же книги:
«Промучившись недели три в бат-галимовской душегубке, я отправился в Иерусалим, в Министерство абсорбции. Войдя в здание, я подошел к двери самого близкого от входа кабинета, постучался и вошел. За столом сидел молодой симпатичный парень и недоуменно на меня смотрел.
– Вы говорите по-русски? – спросил я.
– Говорить-то говорю, – ответил он, – только вы, похоже, не туда попали, я прием репатриантов не веду.
– Я не знаю, к кому идти, – сказал я ему, – но раз уж попал к вам, то выслушайте меня, может быть, вы мне поможете.
– Садитесь и рассказывайте.
– Понимаете, меня направили в Хайфу в “Бат-Галим”, но жить там я не хочу. Единственные близкие мне люди – иерусалимцы. Переведите меня в здешний центр абсорбции, очень вас прошу!
– Кто вы по специальности?
– Я литератор, пишу стихи, на днях меня приняли в Союз писателей.
– Как ваша фамилия?
Я назвался.
– Я читал твои стихи в “Нашей стране”, – перешел парень на “ты” и представился: – Алекс Векслер. Попробую что-то для тебя сделать.
Он поднял трубку и набрал какой-то номер. Разговор шел на иврите, которого я не знал, успел только выучить алфавит у известного московского преподавателя Владимира Куравского. Закончив, Алекс сказал:
– Порядок. Через неделю начинаются занятия в ульпане “Эцион”. Одиночки и живут там же. Я договорился о твоем переводе, так что перебирайся.
Тридцать восемь лет прошло с тех пор, но я помню этот героический поступок Алекса и благодарен ему за него. Впрочем, и он о нем не забывает: вскоре он стал известным общественным деятелем и с тех пор, выступая перед новыми репатриантами, с гордостью рассказывает о том, какую роль сыграл в моей судьбе. Сегодня Алекса Векслера знают многие русскоязычные израильтяне: он часто выступает в передачах телеканала “Израиль-плюс” и радиостанции РЭКА как политический комментатор».
— Насколько интересным был литературный мир русскоязычного Израиля к моменту вашей алии? Были ли в семидесятые годы ХХ столетия звезды и корифеи?
– И литературный мир был интересным, и корифеи были. Назову только тех, кого уже нет с нами: Анатолий Якобсон, Юлия Шмуклер, Илья Рубин, Лия Владимирова, Ицхак Мерас, Эли Люксембург, Феликс Розинер, Майя Каганская, Михаил Генделев, Савелий Гринберг… Наверняка кого-то упустил, но покойники, надеюсь, меня простят, а вот современники, имена которых я по оплошности не включил бы в этот список, меня бы предали анафеме, поэтому я никого из них называть не буду. Скажу лишь, что в Израиле сегодня не меньше двух-трех десятков писателей и поэтов экстра-класса, которыми могла бы гордиться и языковая метрополия, и полсотни первоклассных писателей.
— Вы переводили с иврита классиков еврейской литературы: Хаима-Нахмана Бялика, Шауля Черниховского, Авраама Шлёнского и других. Кто из них ближе всех вам – по поэтике, восприятию мира, стилю?
– Все названные, а также Ури-Цви Гринберг и Наоми Шемер.
— Лично для меня вы в первую очередь – юморист. А сами как расставили бы по ранжиру ваши литературные ипостаси?
– Прежде всего я, конечно, – стихотворец. Остальные мои ипостаси дороги мне в равной мере.
— Еще в девяностые годы в каком-то российском журнале (каком – увы, не помню) видел вполне серьезную статью о взаимовлиянии языков. И там приводились в том числе придуманные вами «топонимы»: Москва как «мас кавуа» и т.д. Можете огласить весь список, составленный вами?
– Отвечу своей старой юмореской, откуда взяты эти «топонимы».
ГОИ ГОВОРЯТ НА ИВРИТЕ!
Гои говорят на иврите! К такому выводу неизбежно придет любой, кто прочтет книгу Ф.Яфит «Смотри в корень» (Тель-Авив, 1982), в которой автор, анализируя этимологию двух тысяч русских слов, неопровержимо доказывает их еврейское происхождение.
У меня только две претензии к автору. Во-первых, словарь неполон. Можно смело взять в руки четырехтомник Даля и доказать, что все содержащиеся в нем слова восходят к ивриту. Во-вторых, представляется несомненным, что не только русский язык, но и все остальные языки планеты – не что иное как исковерканный на разные лады еврейский.
Проследим, к примеру, этимологию географических названий.
Откуда взялось слово Европа? Что это означает? Очень просто: иври по (еврей здесь)! Печальный для меня, сиониста, но неоспоримый и по сегодняшний день факт.
Многочисленные географические названия на карте мира свидетельствуют о еврейском присутствии во всех уголках света с незапамятных времен. Хотите доказательств? Пожалуйста.
Батуми – бат ами (дочь моего народа); Ереван – по-армянски Эребуни – ир баним (город сыновей); озеро Севан названо так в честь еврейского месяца сиван; Байкал – по имени еврейской рыбы бакала, которой было в нем пропасть, покуда не потравила ее советская власть отходами химкомбинатов; Бухарест, несомненно, основали бухарские евреи, Ватикан – наши ватики (старожилы), Барселону – Бар Села (сын скалы); Сеул назван именем царя Шауля, Люксембург – в честь братьев Люксембург, Берлин – в память о Берле Кацнельсоне.
Как видно на последнем примере, в основе гойских слов зачастую лежит и идиш. Что такое, например, Гибралтар как не гибер алтер (геройский старик)? Только маловер усомнится в том, что Швейцария основана неким швицером (хвастуном).
Но вернемся к ивриту. Меткие еврейские прозвища стали названиями многих стран, городов и рек. Америка — ам рэк (пустой народ), Стамбул – стам буль (просто чурка), Харбин происходит от слова лехарбен (справлять большую нужду), Варшава когда-то была просто Беэр-Шевой, Харьков означает хор ракув (гнилая дыра), остров Сахалин населяли сихлим (балбесы), Нью-Йорк в незапамятные времена был назван нашими предками Неве-Йерек (зеленое пастбище), Хайдерабад, несомненно, основали любавичские хасиды, о чем и свидетельствует имя этого города: Хай Дор Хабад (живо поколение Хабада). Хабадники построили и Ашхабад: эш на иврите – пламя. Город Воскресенск назывался когда-то Йом-Ришонск.
Любопытна этимология Азова: однажды, стоя на берегу этого озера, сказал один еврей своему товарищу: «Азов штуйот шелха!» («Оставь свои глупости!») – и с тех пор так и повелось на Руси: Азов да Азов…
Жило когда-то на берегу великой американской реки племя женщин, промышлявших проституцией; наши предки называли его ам зонот (племя проституток), отсюда и прозвище этих баб – амазонки, и к ни в чем не повинной реке приклеилась та же позорная кличка.
Интересно происхождение имени Алма-Ата. «Неплохой городишко мы тут заложили!» – сказал один еврей другому. «Аль ма ата медабер!» («О чем ты говоришь!») – воскликнул второй.
Нетрудно догадаться, что небезызвестная Москва была основана четырьмя – арба – евреями, построившими прежде всего улицу Арбат со Смоленскими воротами (сэмель означает символ; имелся в виду изображенный на них магендавид), у которых наши далекие предки взымали с проезжих купцов мас кавуа (постоянный налог). Так и возникла Москва, один из великих еврейских городов.
Надеюсь, что приведенные мной примеры будут включены автором во второе, дополненное издание этой полезной книги.
— Вы неутомимый собиратель курьезов. Поделитесь ли какими-то из израильских наблюдений с нашими читателями?
– Я уже много лет пополняю в своем электронном архиве файл «Shizo», в который заношу безграмотные и смехотворные перлы из разных источников. Любимый мой перл – из рукописи книги по иудаизму:
«Сотни учеников устремились в Барселону, чтобы, сидя у ног вдохновенного учителя, припасть к источнику его познаний в Талмуде».
Но, конечно, самый большой урожай я снимаю с полей СМИ. Вот несколько последних находок:
«Река Ганга заражена неизлечимыми бактериями» (kursor.co.il).
«Назван способ борьбы с опасным для жизни старением» (nashi.orbita.co.il).
«Статистика: израильские семьи стали чаще заниматься сексом» («Вести»).
«29-летний А.К. остался жив только благодаря врачу, который выскочил в коридор и по-военному вставил ему иглу в грудь» («Вести»).
«Он рассказал, что змея внезапно выскочила на него из кустов» («Вести»)
«Студенты ешивы в Сдероте избили фотографию Ахмада Тиби» (Israelinfo).
«Госпожа Зандберг, совместно с тремя коллегами из Еш Атид, высказала свои фрустрации по поводу затяжных заседаний комитета» (MIGnews.com).
«“Очень скоро я стану тем, кто убьет тебя, Ахмад Тиби, и на твою могилу положат голову свиньи, чтобы все видели, какая ты собака”, – написал подозреваемый» (РЭКА).
— Один из самых знаменитых наших соплеменников изрек: «Нет пророка в своем отечестве!». Тем не менее обращусь к вам как к пророку: что ждет Израиль в ближайшие годы?
– У кого-то (возможно, он тоже был из наших) я прочел сентенцию: «Пророк должен быть наказан». Поэтому я избегаю предсказывать будущее, отвечая лаконично: ийе тов! (будет хорошо!).
— Борис, вы достигли возраста мудрости. С высоты ваших лет, оглядываясь в прошлое, жалеете ли о чем-нибудь, хотели бы что-то исправить?
– Отвечаю одним из новых своих стихотворений:
ЕДИНСТВЕННАЯ ПОПЫТКА
Я давно сошел с дороги к раю,
Жил вслепую долгие года.
И одно определенно знаю:
Праведником не был никогда.
В старости я обречен на муки:
Хворями плачу я за грехи.
В радость только маленькие внуки
Да еще – внезапные стихи.
Пусть в итоге прибыль, пусть – убытки.
Сможет ли Господь меня простить?
Но вот скидки для второй попытки
Я не стану у Него просить.
Изменить себя я не сумею.
Прошлое забвенью не отдам.
Если в нем о чем-то пожалею –
Значит, всю судьбу свою предам.
Предлагаем вашему вниманию подарок нашим читателям от юбиляра:
