Социализм Вениамина

0

Чарующая флейта старого израильского таксиста

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Аркадий КРАСИЛЬЩИКОВ

Тяжелый был день: душный, потный, суетливый. К полудню устроил себе платный отдых: влез в такси. Назвал на иврите адрес. Шофер не понял. Я повторил.

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

– Знаешь, – сказал шофер по-русски. – Не мучайся. Объясни толком, куда тебе надо?

Обрадовался, объяснил, меня поняли. Тогда поинтересовался: сколько эта поездка будет стоить? Он нахмурился, прикинул в уме:

– Ехать минут десять. Минута – шекель. Устроит?

– Вполне, – отозвался я, не подозревая, что к цели мы будем добираться час с четвертью.

Тогда, не успев пристегнуться, стал жаловаться на систему ульпанов, не позволяющую нормальному человеку выучить иврит. Назвал систему эту социалистической.

– Знаешь, байбак, – нахмурился шофер. – Помолчи, а? Что ты знаешь о социализме? Что ты можешь знать о социализме?

– Все, – сказал я. – Ты думаешь, я с луны свалился?

– Нет, – сказал он. – Не думаю. Только в России никогда не было социализма. Там было другое – буддизм там был.

«Сумасшедший, – подумал я. – И как таким лицензию дают на извоз?» С безумцами спорить не следует. Затих я, поглядывая нетерпеливо на придорожные указатели. В пробке у светофора мы застряли.

– Буддизм – от слова «будет», – сказал шофер. – Вам говорили без конца, что сегодня плохо, а завтра будет праздник. А человек не может знать, что будет завтра. Значит, вам лгали. Вы жили во лжи, а социализм тут ни при чем. Социализм — это правда.

Впервые внимательно посмотрел на шофера. Человек немолодой, лысый совершенно. Лицо бронзовое от загара. Здоровый мужчина. Ручищи на баранке лежали тяжким грузом, но в то же время касались кожаного оплетья с какой-то нежной легкостью.

Сказал, как меня зовут.

– Вениамин, – отозвался таксист.

И знакомство состоялось. Потом он спросил:

– Сам-то откуда?

Ответил. Он в ответ поведал, что родился в Тбилиси. А в Израиле с 1948 года. Русский хорошо знает, потому что читает по-русски и читать любит, а вот его дети и внуки… Ну, и так далее. Это было неинтересно. Интересен был сам Вениамин и его точка зрения на социализм.

– Ты хочешь, байбак, знать историю моей жизни? – спросил он, повернув ко мне огромный свой череп.

Кивнул.

– Скажи слово «да», – потребовал шофер. – Что ты башкой трясешь?

– Да, – сказал я.

– На ходу такое не расскажешь. Надо остановиться.

– Минута – шекель, – осторожно напомнил я.

– Забудь об этом, – сказал он, притормозив в тени могучей акации. – Вот с чего бы начать?

– С начала, – банально подсказал я.

– А ты знаешь, где оно? – усмехнулся Вениамин.

Честно признался, что не знаю.

– С отца начнем, – решился шофер. – Он школьным был учителем. Очень строгим. Он преподавал математику… Это до войны. Я это время плохо помню. Потом отец ушел воевать. У нас грузинская фамилия. Отец всю войну был разведчиком. Он ходил в тыл к немцам. И ему выправили документы, где указали, что национальность отца – грузин. Сам понимаешь – зачем. Отец знал грузинский язык. В случае плена его бы не убили сразу, как еврея. Но такого случая не было. Он всю войну провоевал без единой царапины. Мальчишкой я думал, что так случилось из-за маленького роста отца. Я думал, что в человека такого роста очень трудно попасть пулей ли, снарядом. Отец домой не вернулся. Его оставили служить в комендатуре города Краков, это в Польше. Он тогда уже был офицером и еще не стал евреем. Потому, это я сейчас так думаю, его и оставили за границей и нам с мамой разрешили приехать к отцу. Мы в Тбилиси жили в полуподвале на улице Руставели…

Мы приехали. Знаешь, байбак, я как в сказку попал – такой удивительный город Краков. И жили мы на вилле: просторно и очень сыто. Я за месяц там больше съел, чем за пять лет в Тбилиси. Мы там жили в полуподвале на улице Руставели, я тебе говорил. И комната была сырой даже летом. Ты был в Тбилиси?

– Был, проездом, – отозвался я.

– Значит, не был cовсем, – сказал Вениамин. – В Тбилиси нельзя быть проездом. Ладно… Слушай дальше. У нас был сосед – грузин, Константином звали. Он умел играть на флейте. Он был совсем одинокий человек и детей любил. Он меня очень любил и научил играть на флейте. Все слушали – и говорили, что я талант и обязательно буду музыкантом… Потом Константин умер. Он болел сильно и понял, что больше не сможет жить. Он подарил мне флейту. Больше у него ничего не было…

Ну, хорошо, значит, мы живем в городе Кракове. Я хожу в русскую школу и играю на флейте… Потом было так: отец мне сказал, что есть опасность для нашей жизни, и мы должны тайком перебраться в другое место для жительства, и я должен вести себя очень тихо во время переезда. Родители не решились сказать, что мой отец всегда был сионистских убеждений, а теперь эти убеждения окрепли, потому что он видел и знал, что делали немцы с евреями на оккупированной территории. В Кракове он связался с людьми, ведающими пересылкой евреев в Израиль, – и решил дезертировать из Советской Армии…

Мы ехали в грузовом вагоне за пустыми ящиками. Ящики эти воняли рыбой так, что дышать было нечем. Не знаю, как долго мы ехали. У нас была вода и пища. Но я не мог есть от вони. Я и теперь ненавижу рыбу. Как слышу запах – тошнит. Потом была страна Франция, пароход из порта Марсель – и государство Израиль. Это осенью сорок восьмого года.

Теперь я тебе, байбак, расскажу, что такое социализм. Когда мы приехали, нас не спрашивали, кто мы такие есть, где хотим жить чем заняться. Нас направили в кибуц, а отцу дали работу по специальности – он сразу ушел на войну с арабами. Я тогда уже был выше отца ростом, но мне было четырнадцать лет, а ему тридцать два года. И его через месяц нашла пуля, хотя он был совсем невысоким человеком. Всю войну с фашистами прошел, а тут…

Ладно, ты знаешь, каким был тот кибуц: три длинных барака, курятник, пять коров и две лошади. Мы занимали комнату в бараке с другой семьей евреев из Румынии. Большая была семья: четверо детей… Я там не мог учиться, но у меня уже было восемь классов. Я считался сильным парнем. Мужчин не хватало. Мне дали плуг, и я пахал землю. Потом война кончилась. Вернулись мужчины, кто остался живой. В кибуц прислали старенький трактор фирмы Форда. Меня оставили на пашне, но теперь я обрабатывал землю с помощью техники. Трактор часто ломался, но все равно это было легче, чем пахать на лошадях…

Ну, байбак, ты понял, что такое социализм?

– Это, – сказал я, – когда можно пахать землю на тракторе фирмы «Форд».

– Ты ничего не понял, – строго продолжил Вениамин. – Социализм – это когда ты делаешь для страны все, что можешь, и то, что ей нужно. Ты работаешь на государство, а не государство на тебя. Ясно формулирую?

– Вполне, – кивнул я. – Что было дальше?

– Ничего такого интересного. Десять лет работал на разных машинах в кибуце, потом женился, переехал в город и сел в такси. Там и сижу вот уже сорок лет. Думаю через недельку бросить это дело. Устал, пора и на отдых.

Мы сидели в тени большого дерева. Время от времен на крышу машины падало что-то почти невесомое, но звук падения мы слышали явственно. Таксист молчал. Он сидел с закрытыми глазами. В какой-то момент я даже испугался, что Вениамин заснул.

Прокашлялся.

– Да, – таксист открыл глаза. – Годы – это усталость. Верно, я говорю, байбак? Впрочем, откуда тебе знать… Работаешь по специальности?

– Вроде того.

– Доволен?

– Вполне.

Вениамин усмехнулся. Выдержав паузу, сказал:

– Вы приезжаете на все готовое. Вам говорят – стране не нужны… к примеру, преподаватели пения, стране нужны сварщики. Вы обижаетесь. У вас голос, у вас талант. Вам плевать, что ваш голос и талант не нужны Израилю. Вы хотите жить, как вам нравится. Вам плевать на страну. Вы не строить ее пришли, а пользоваться ею с удобствами наибольшими. Верно я говорю, байбак?

– Нет, – сказал я. – Неверно. Если человек родился музыкантом, то и польза от него будет наибольшая, как от музыканта. Врач должен быть врачом, учитель – учителем, а тракторист – трактористом.

– Стоп! – ожил Вениамин. – Это все амбиции, гордыня человеческая. Общество людей – не муравейник. Это в муравейнике каждый родится с готовой специальностью. Кто тебе сказал, что тебя зачали аптекарем? Сам себе вбил в голову. Учился, верно – превзошел фармацию. Но в стране сто тысяч аптекарей. Ей не нужны больше продавцы пилюль. Государство лучше тебя знает, кто ты такой, потому что человек раскрывается только при одном условии: он нужен людям, от него польза есть. Он тогда сам счастливый и людей делает счастливыми. Тогда и общество все счастливое, и социализм построен. А мы что имеем? Ты видишь, байбак, что мы имеем? Один эгоизм. Каждый под себя гребет при полном равнодушии к Эрец Исраэль.

– Ты тоже бесплатно никого не возишь, – обиделся я. – И это замечательно, когда выбирается страна из бедности, когда от каждого по способностям, когда ты можешь заниматься любимым делом. Ну, не желаю я быть токарем. Хочу – художником!

– Все сказал? – Вениамин от возмущения даже глаза отвел. – Теперь слушай, что тебе умный человек скажет. Государство живет, пока люди о долге перед ним помнят. Как только считать начинают, что все должны только ему, все – выключай мотор и сливай масло. Мы свою страну построили через «не могу». Мы ее и сохраним не как игрушку для белоручек, а как страну рабочих людей. Если ты не занят нужным делом – значит, и земли под собой не чувствуешь. Значит, ты и не патриот совсем, а так – человек к родной стране равнодушный. Вот до чего дошло: из всяких заграниц строителей возим. А наши здоровые мужики брюхо в кофейнях отращивают. Они тоже по способностям своим жить хотят. А я тебе знаешь что скажу – у человека самый главный талант – лень. Он не Бог. Ему только дай волю. Он все семь дней недели превратит в субботу.

– Ладно, – сказал я. – Не обижайся. Ты прожил при своих из колоды. Карты поздно менять. Я тоже не вчера родился. Что мы с тобой спорим? Ни к чему это… Лучше о себе расскажи. Дети есть, внуки?

Вениамин фотографию вытащил из бумажника.

– Жена вот – Фрида, сын, дочь. Это их наследники – пять штук. Три парня, две девицы. Юбилей у нас – вот снялись все вместе. Живем дружно. Сын с семьей отдельно, дочь с нами. У нас большой дом под Реховотом. Я библиотеку большую собрал – четыре тысячи книг. Вот уйду на пенсию – буду перечитывать. Живем – пожаловаться не могу… Хочешь, я тебе сыграю?

– Что? – не понял я.

– На флейте, – еле слышно произнес таксист.

– Можно, – сказал я. – Играй, конечно.

Старик вытер руки салфеткой, достал футляр из-под кресла, сложил инструмент и поднес его к губам. Насколько я понимаю, играл Вениамин здорово. Не знаю, что он исполнил: вполне возможно, импровизировал, но это была настоящая музыка. Мы сидели под деревом. На крышу машины тихо падал сухой мусор, а в такси сидел старик Вениамин и играл на флейте. По щеке шофера текла слеза. Одна-единственная, но я никогда в жизни не видел такой крупной слезы. Он положил флейту на колени и слезу эту вытер бумажной салфеткой. Он повернулся ко мне и спросил совершенно не к месту:

– Ну, понял, байбак, что такое социализм?

Из книги "Рассказы в дорогу" 2000 г.

Положительный образ

Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!

Добавить комментарий