История одного общественно активного еврея
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ. Фотоиллюстрация автора
Познакомились мы с Мишей Хряпкиным (фамилия вымышленная) в Москве еще до исторического материализма — то есть, до официального объявления перестройки, но уже при правлении Михаила Горбачева и первых порывах ветра перемен. Будучи постоянным автором нескольких столичных изданий, я решил обойти дружественные редакции, дабы выразить свое почтение коллегам. И в первом же из них был заключен в жаркие объятия крупногабаритного товарища с характерной семитской внешностью.
— Ггиша, наконец-то! — воскликнул он, нещадно картавя. — Какими судьбами?
Услышав, что я отнюдь не Гриша, жизнерадостный незнакомец не растерялся.
— Ну так будем знакомы! Я — Хгяпкин! Ты, конечно, читал мои стихи?
— Нет, знаете ли, как-то не приходилось, — смутился я. — Но готов исправить упущение.
Открыв огромный портфель, Хряпкин извлек оттуда пачку отксерокопированных копий со стихами, опубликованными в различных изданиях — преимущественно многотиражках и районных газетах. Но один лист он извлек с пиететом — это была страничка из журнала "Москва" (или какого-то другого журнала патриотической направленности — сейчас уже точно не помню). Стихотворение называлось "Славянский дух", и я на всю жизнь запомнил одно четверостишие оттуда:
"Мы — русские люди, не нужен нам Запад,
Наш путь — это только глубокий Восток,
Где сладостен Родины истинной запах,
Где можно найти настоящий исток".
В те далекие времена я увлекался литературными пародиями и очень гордился тем, что Сан Саныч Иванов как-то назвал меня одним из своих учеников. Позднее, когда Иванов приезжал в Израиль, он посетовал на то, что я забросил писать пародии. Но с его легкой руки столько тогда развелось пародистов, что на этом узком пятачке было не протолкнуться. И многие, кого благословил сам Сан Саныч, считали себя лучшими если не в мире, то хотя бы в стране, городе или квартале.
Так вот, с жадностью ухватив хряпкинский листок, я прямо на месте написал пародию, которая обнаружилась на пыльных полках моей памяти. Предлагать для публикации я ее тогда не стал, а почему — вы поймете из завершающих строчек пародии (не считая того, что она была откровенно слабой — не взыщите, это лишь экспромт, написанный на подоконнике):
"Евреям российским к чему Дикий Запад,
Когда есть и Дальний, и Ближний Восток?
А чтоб не забыть прежней Родины запах,
Ношу я нестиранный старый носок".
— Стагик, ну зачем же так? — обиделся Миша. — Зачем опошлять идею славянского бгатства? Мы же с тобой гусские люди…
— Ну, я-то точно не гусский людь, — перебил я его. — Да и ты, как мне кажется, тоже не из восточных славян.
— У меня бабушка Зоя — гусская, пгавославная! — гордо подбоченившись, объявил Миша, и достал из-за пазухи нательный крестик. — Она меня в ганнем детстве кгестила в купели!
— Ну, русская — так русская, что с того? — пожал я плечами. — Бьют-то не по паспорту и не по крестику.
— Стагик, ты еще когда-нибудь поймешь, как ты не пгав, — предупредил меня Хряпкин.
— Кто знает, кто знает…
Спустя часа два мы с Мишей столкнулись в коридоре другой редакции.
— Слушай, стагик, вижу, ты свои стишки пгистгоить хочешь в газные газетки-жугналы, — покровительственно похлопал меня по плечу Хряпкин. — Могу помочь. У меня пгочные связи. Записывай телефон Акгаши…
— Какого Аркаши?
— Акганова, какого еще.
— Так мы с ним знакомы, Аркадий Михайлович у нас в Ташкенте в гостях бывал.
Миша насупился, но через минуту вновь оживился:
— А с Мишей ты тоже знаком?
Нет, со Жванецким быть знакомым не имел чести. И с рядом других известных людей, чьи телефоны были записаны в замусоленном блокноте Хряпкина. Из вежливости и журналистского любопытства я переписал пару номеров, правда, так ими и не воспользовался. Да и обращаться к этим популярным людям с просьбой "стишки пгистгоить" не собирался.
Вечером в одной из литстудий, где мы с коллегами-журналистами и начинающими писателями отмечали встречу и уплетали за обе щеки привезенную мной дыню, появился все тот же вездесущий Хряпкин. Бесцеремонно ухватив несколько кусков дыни, он завернул их в газету со словами:
— У меня жена бегеменная, ей нужны витамины.
Еще с полчаса он бродил от одной компании к другой, и повсюду от него отмахивались как от назойливой мухи. Но искатель славянской идеи не расстраивался. Он был уверен в своей востребованности. А, может быть, как предположил один из моих коллег, просто собирал информацию "для тех, кто высоко, или для тех, кто глубоко". Намек на Контору Глубокого Бурения был более чем прозрачен.
* * *
Прошли годы. Уже тогда, в Москве, я склонялся к мысли, что Советский Союз и я — понятия несовместимые. Но решиться на отъезд в Израиль было непросто, да и калитка открылась не сразу.
И вот — 1991 год. Спустя несколько месяцев после приезда под саддамовские "скады", решил я посетить столицу нашей истинной родины — встретиться со старыми знакомыми, завести новых. Жизнь-то новую надо начинать с чего-то! И именно в Иерусалиме вовсю бурлила литературная деятельность.
Вместе с одной моей иерусалимской коллегой, у которой были какие-то дела в некой религиозной организации, помогавшей вернувшимся к вере отцов русскоязычным евреям, мы пожаловали в эту богоугодную контору. По тесным комнатам и коридорам туда-сюда сновали дамы в париках и джентльмены в лапсердаках. Люди делом заняты, а я так, мимо проходил.
— Хряпкинд, отвяжись! — раздался за моей спиной голос коллеги. — Не собирается мой брат в иешиву, у него другие планы на жизнь.
— Стагуха, ты не пгава, — услышал я знакомую картавость. — Наша евгейская идея — в пегеходе всех на гелигиозные гельсы! Как сказал габби Нахман…
Я оглянулся. Хряпкин, в фамилии которого появилась буква "д", выглядел весьма благообразно. Элегантный лапсердак, черная широкополая шляпа, окладистая борода с проседью, лихо закрученные пейсы, мудрый взгляд, проникающий в душу собеседника из-за массивных очков.
— Привет, Миша, — подошел я к нему. — Узнаешь?
— Не пгипоминаю. Хотя… А, Плетинский! Какими судьбами тебя занесло в Эгец Исгаэль? Помнится, ты пгопагандиговал идеи славянского бгатства…
От возмущения в моем зобу дыханье сперло. Но я не стал каркать во все воронье горло, а лишь мягко напомнил Хряпкин(д)у, что идеи были как раз его, и даже процитировал уже известное вам стихотворение.
— Ах, ошибки гезвой молодости, — вздохнул он. — Кстати, я вегнулся к имени, котогое мне дали пги гождении — Моше, Моисей.
— Бабушка Зоя при крещении тебя назвала Моисеем? — не съехидничал я.
— Какое кгещение? Бабушка Зоя, да будет светла ее память, всегда была набожной евгейкой…
Поскольку моя коллега очень спешила, а оставаться с Мишей-Моше у меня не было никакого желания, мы попрощались.
По дороге она поведала мне историю, как Хряпкин(д)у делали обрезание, и об этом говорил весь русскоязычный Иерусалим. Ибо Миша-Моше докапывал всех встречных и поперечных вопросом, когда все его хозяйство заживет и что для этого надо делать.
— А ты держи его по полчаса в день на нашем израильском солнышке и ветру, вот рана быстренько и затянется, — пошутил один из его знакомых.
Потом то ли в шутку, то ли всерьез рассказывали, что видели Хряпкин(д)а на балконе с пенисом наперевес. И был его лишенный крайней плоти орган подставлен всем ветрам и целительному солнцу…
Позднее, когда я уже работал в "Хадашоте", а потом и в "Секрете", он несколько раз присылал в редакцию просветительские статьи, которым место разве что в брошюрках для умственно отсталых взрослых. Поняв, что публиковать его я не намерен, Хряпкин(д) потерял ко мне интерес. И почти два десятилетия я о нем ни разу не вспомнил.
* * *
Когда полным ходом шла очередная предвыборная борьба и разгорались подковерные схватки русскоязычных ливрейщиков, на моем мобильнике высветился незнакомый номер. А вот голос был до боли знакомый:
— Стагик, тут мне надо в твоей газете и на твоем сайте статейку тиснуть.
— Миша, ты? Ну, присылай на мэйл, почитаю. Кстати, откуда у тебя мой номер?
— Э… Ты же знаешь, стагик, миг тесен…
Словесный понос о религиозном засилье статьей назвать никак нельзя было. О чем я уведомил в ответном письме Хряпкин(д)а, поинтересовавшись, почему он, ортодокс, вдруг стал таким противником религии. Тут же он перезвонил:
— Стагик, ты не пгеставляешь себе, какое дегьмо эта гелигия! Мы должны боготься за светское госудагство и гавнопгавие евгейского и агабского населения…
— Ну, с гавнопгавием у нас полный порядок, — передразнил я его. — Так ты, дурик, и бороду сбрил?
Некоторое время Миша-Моше переваривал мою фразу, видимо, решая, обижаться или нет. Потом радостно ответил:
— А, это из "Бгиллиантовой гуки"! Дугик, зачем усы сбгил! Ха-ха-ха. Да, я теперь без богоды. А статейку тисни, что тебе стоит? Мне — плюс. Буду политическую кагьегу делать, о тебе не забуду.
Отказ мой был решительным и бесповоротным. Больше Хряпкин(д) мне не звонил. Но на днях мне довелось вспомнить о нем, после чего я решил, что история данного "товагища" достойна внимания широкой публики.
* * *
Волею судеб пересекся я с той знакомой, с которой в Иерусалиме мы оказались в "гостях" у Хряпкин(д)а. Я поинтересовался, давно ли он ушел из религии.
— О, это отдельный рассказ! — обрадовалась она. — Это же случилось у меня на глазах…
Однажды Хряпкин(д) без предупреждения не вышел на работу в ту самую благотворительную организацию. С неделю он не появлялся, на телефонные звонки сотрудников его жена отвечала, что он в отъезде. И вдруг свершилось явление Моше народу. Пришел он, дабы сообщить об самоувольнении и забрать вещи. Моя знакомая, присутствовавшая при данном эпохальном событии, была поражена не меньше остальных тем, как преобразился Хряпкин(д). Ни лапсердака, ни шляпы, ни пейсов, ни бороды. Даже кипы, прятавшейся под шляпой, на нем не было. И очки — в тонкой оправе, такие очень любят израильские интеллектуалы, готовые ради мира во всем мире не отставить от этого мира камня на камне.
— Моше, что с тобой? — охнула одна из дам. — Ты вернулся к вопросу?
Тут следует пояснить: еврей, ставший религиозным, именуется "хозер би-тшува" — буквально "вернувшийся к ответу". Соответственно, отступник "хозер бе-шеэла", то есть, "вернувшийся к вопросу".
— Человеку свойственно ошибаться, — ответил Хряпкин(д). — Я осознал, что гелигия — опиум для нагода.
— Ну и иди себе! — воскликнула дама. — И пришей свой пенис обратно!
То есть, она сказала не "пенис", а нецензурный вариант этого слова — религиозность ничуть не мешала ей материться подобно грузчику с Привоза.
— Малка, ты что, не знаешь? — вытаращил глаза Хряпкин(д). — Отгезают не целиком, а только маленький кусочек. И ладно, так и быть, я его дагю евгейскому госудагству!
Не удивлюсь, если в следующий раз увижу Хряпкин(д)а в куфие или чалме. Его духовные искания наверняка продолжатся. Главное — чтобы нашелся тот, кто готов их спонсировать.
