Дуэль в Пятигорске: нелепый выстрел у подножия горы Машук
Рами ЮДОВИН
В середине июля тысяча восемьсот сорок первого года в Пятигорске стояли такие жаркие дни, что даже горный воздух, обыкновенно лёгкий и сухой, становился густым и удушливым. Воды принимались утром; после обеда общество собиралось в гостиных, а к вечеру выходило на бульвар. Жизнь текла однообразно, и эта однообразность, казалось, ещё более раздражала тех, кто не находил в ней настоящего дела.
Михаил Юрьевич Лермонтов, которого близкие называли Мишель, уже известный в России поэт, считался здесь душою общества. Его ждали, его искали, им дорожили, но вместе с тем в его присутствии многие чувствовали себя неловко. Он имел несчастную привычку, свойственную людям чрезмерно умным и от того скучающим, подмечать в каждом самую смешную, слабую сторону и безжалостно выставлять её на вид, часто прикрывая свою насмешку формой светской шутки. Люди, над которыми он смеялся, редко понимали весь вред этих шуток, но чувствовали себя оскорблёнными и, не умея отвечать тем же, таили в душе глухое неудовольствие.
Особенно доставалось от него одному из его старых знакомых, отставному майору Николаю Соломоновичу Мартынову. Это был человек неглупый, но ограниченный, тщеславный и страстно желавший производить впечатление. Он носил черкесскую одежду, подолгу и молча сидел в углу с видом задумчивого страдальца, воображая, вероятно, что этот костюм и это молчание придают ему вид романтического героя. Лермонтов, не любивший ничего поддельного, не мог удержаться, чтобы не дразнить его. И чем более Мартынов дулся и хмурился, тем более Лермонтов находил в этом пищи для своего остроумия.
Пятнадцатого июля общество собралось в доме генеральши Верзилиной. Было жарко, в открытые окна врывался аромат цветущих аллей, слышался смех и беспечный говор молодых голосов. Лермонтов казался в этот день особенно оживлённым. Он шутил, смеялся, разговаривал с дамами, и его чёрные большие глаза сверкали тем весёлым блеском, который всегда ободрял окружающих. Но те, кто знал его близко, как, например, его родственница Екатерина Быховец, могли заметить в этой веселости что-то натянутое, неестественное. Когда он оставался с нею наедине, лицо его мгновенно менялось, принимая выражение усталой грусти.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Отчего вы так печальны? — спрашивала его Быховец.
— Так, — отвечал он, — мне скучно. Всё это надоело.
И в тоне его голоса звучала такая глубокая, безнадёжная тоска, что становилось ясно: веселье его было только маской, под которой скрывалось совсем иное состояние души.
Между тем в гостиную вошёл Мартынов. Он был, как всегда, в своей черкеске, с длинным серебряным кинжалом у пояса. Лицо его было важно и серьёзно. Лермонтов взглянул на него, и в глазах его мелькнула знакомая всем присутствующим насмешливая искорка.
— А, господин Мартынов! — громко и отчетливо сказал он по-французски. — Советую вам в другой раз, когда будете играть роль, выбрать кинжал покороче. А то, того и гляди, споткнётесь.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. Все поняли, что шутка перешла границы дозволенного. Мартынов побледнел. Вся кровь прилила к его сердцу, и он почувствовал, как что-то с силой подступило к его горлу.
— Повторите, что вы сказали? — произнёс он глухим, дрожащим от гнева голосом.
— Я сказал только то, что все видят, — спокойно ответил Лермонтов, и в его спокойствии было что-то невыносимо оскорбительное.
Тогда Мартынов, не помня себя, не думая о последствиях, под влиянием того слепого, животного чувства, которое овладевает человеком, когда его долго и систематически задирают, громко и отчётливо сказал:
— Я вызываю вас на дуэль!
— Охотно принимаю, — так же спокойно ответил Лермонтов, как будто дело шло о приглашении на прогулку.
И в эту минуту ни он, ни Мартынов не понимали всей страшной важности произнесённых слов. Оба они были только актёрами в маленькой драме, которую сами же и разыгрывали, не отдавая себе отчёта, что занавес, который они поднимают, уже никогда не опустится.
Когда общество разошлось и первые впечатления улеглись, каждый из участников начал переживать случившееся по-своему.
Мартынов, оставшись один, почувствовал не раскаяние, а скорее досаду на себя за свою вспыльчивость.
«Зачем я это сделал? — думал он. — Теперь уже нельзя отступать. Но, в сущности, я не желаю ему зла. Пусть только извинится, и всё будет кончено».
Он представлял себе дуэль как нечто формальное, как печальную необходимость, которая должна преподать Лермонтову урок и восстановить его, Мартынова, оскорблённое достоинство. Мысль о том, что он может убить или быть убитым, мелькала в его голове смутно и не принимала определённых очертаний.
Лермонтов же, напротив, казался совершенно спокойным. Он даже как будто развеселился. Когда его секундант и родственник, капитан Глебов, пытался уговорить его помириться, Лермонтов ответил с лёгкой усмешкой:
— Нет уж, пусть будет, что будет. Надоел он мне со своими фокусами.
И в этих словах не было ни злобы, ни страха, а только та же привычная, холодная скука, та же усталость от жизни, которая преследовала его постоянно. Казалось, ему было решительно всё равно: стреляться или мириться, жить или умереть.
Вечером, когда они уже собирались ехать на место поединка, князь Трубецкой встретил Лермонтова на бульваре и сделал последнюю попытку остановить его.
— Послушайте, Лермонтов, это ведь глупо! Поедемте сейчас к Мартынову, помиритесь.
— Ни за что, — ответил Лермонтов с внезапным раздражением. — Он меня вывел из себя. Надоел.
И в этом раздражении, может быть, впервые за весь день прозвучала живая, настоящая человеческая нота. Но было уже поздно.
Место для дуэли было выбрано у подножия горы Машук, в уединённой местности, называемой «Колдова площадка». Небо, до того ясное, начало покрываться тучами; в воздухе пахло грозой.
Когда противники стали на свои места, зарядили пистолеты и дали сигнал сходиться, случилось то, чего, может быть, не ожидал никто, кроме самого Лермонтова. Он не поднял пистолета. Он стоял неподвижно, опустив руку с оружием вниз, и смотрел на Мартынова спокойным, почти равнодушным взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, что окончательно вывело Мартынова из себя. Ему показалось, что и теперь, в эту последнюю, страшную минуту, Лермонтов продолжает над ним смеяться.
Мартынов решительно шагнул к барьеру, долго целился и выстрелил.
Лермонтов, как подкошенный, упал навзничь, не успев даже вскрикнуть. В тот же миг разразилась гроза, и хлынул сильный проливной дождь.
Так кончилась жизнь двадцатишестилетнего поэта, который сделал бы ещё так много, если бы не этот несчастный, ничтожный случай.
Дуэль произвела в обществе страшное впечатление. Многие осуждали Мартынова, называли его убийцей, извергом. Его судили, разжаловали в солдаты, но потом простили. Он дожил до глубокой старости, но никогда не знал покоя. Совесть мучила его постоянно, и он тщетно старался оправдать себя в своих собственных глазах, повторяя, что был доведён до крайности и что не желал смерти противника. Впрочем, если не хотел убивать, зачем же так тщательно целиться в грудь?
Может быть, в этом нелепом выстреле у подножия Машука была своя глубокая, скрытая от людей правда. Возможно, именно так и должен был кончить человек, который слишком рано всё понял, ко всему охладел и, устав от собственного превосходства, искал смерти, сам того не сознавая.
Телеграм-канал автора — t.me/ramiyudovin
