Американец Майкл Гросс

Гройсман, живущий в двух временах

Александр МАТЛИН, Вест Палм Бич, Флорида

Рисунки Вальдемара Крюгера

Моего героя зовут Майкл Гросс, или мистер Гросс, или просто Майк. К одноимённому голливудскому актёру он не имеет никакого отношения. Когда-то его звали Михаил Исакович Гройсман, или просто Миша, но теперь об этом уже никто не помнит кроме него самого, да и сам он тоже то ли не помнит, то ли делает вид, что не помнит.

В соответствии со своими именами, герой этого повествования живёт в двух временах — настоящем и прошедшем, которые проще определить как ТЕПЕРЬ и ТОГДА. До третьего времени — до своего будущего — он пока не дожил, хотя оно вполне предсказуемо. И вот, поняв это, мы становимся на его место, одной ногой в, теперь, а другой в тогда. В дорогу, читатель!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ТЕПЕРЬ

1

Вызов начальника, как правило, не сулит ничего хорошего. Майк усвоил это с первых шагов своей продуктивной жизни. Поэтому, когда ему по местной линии позвонил мистер Шульман, он же Боб, и сказал "зайди ко мне", Майк мысленно выругался. Вслух он сказал:

— Боб, это важно? У меня тут…

— Это важно, — сказал Боб и положил трубку.

Мистер Шульман располагался в угловом кабинете, как полагается начальнику отдела. Кабинет Майка не был угловым (где столько углов наберёшь?), но находился рядом с кабинетом мистера Шульмана и имел окно, выходившее, так же как и у мистера Шульмана, на Шестую авеню. Это говорило о том, что Майк, а для многих мистер Гросс, тоже не лыком шит, и несёт на себе гордую печать главного инженера отдела, второго человека в цепи служебной иерархии.

— Закрой дверь и садись, — сказал Боб. — Ты слышал об этих делах в Лондоне?

— Что, опять теракт? — испугался Майкл.

— Наше лондонское отделение можно поздравить, — сказал Боб, и глаза его заблестели. — Они выиграли большой проект для… угадай, для кого. Угадал, для Сексона. Это, учти, если не самая большая нефтяная компания в мире, то, по крайней мере, в пятёрке крупнейших.

— Чудесно, — сказал Майк, всё ещё не понимая, почему это известие так осчастливило начальника. — А мы тут при чём?

— Мы, может, не при чём. А вот лично ты — даже очень при том и при сём. В нашем предложении ты был заявлен как лидер проекта. Сексон выбрал нас, потому что ты — самый подходящий лидер. Во-первых — специалист по морским сооружениям, во-вторых — говорящий по-русски. Это — как попадание в десятку. В нашем Лондонском отделении подобных специалистов нет, и они там писают кипятком от счастья, что нашли такого уникального работника. Кстати, ты правда говоришь по-русски?

— Правда.

— Как ты этому научился?

— Постепенно, — объяснил Майк. — Сначала сказал "мама", потом "папа", а дальше пошло матом. Зачем им надо, чтобы я говорил по-русски?

— Это одно из требований Сексона. Проект в России. Они нанимают нас как проектировщика с последующим возможным авторским надзором за строительством. Одно из условий контракта — квалификация руководителя проекта. Он должен иметь не менее десяти лет опыта в этой области и говорить по-русски. Ещё одно условие: проект должен выполняться в России, на русском языке и по русским стандартам. Понимаешь?

— Не очень, — сказал Майк, который на самом деле всё понял и внутренне сжался, готовясь к защите. — При чём тут я? У меня полно работы, и меня вполне устраивает моя должность.

— Нет, ты не понимаешь. — Мистер Шульман нахмурился. – Этот проект — на много лет и много миллионов. Ради него мы готовы пожертвовать тобой как главным инженером отдела. Поедешь в Россию, на свою родину. Для начала на полгода, а там будет видно.

— Я не хочу на родину, — сказал Майк. — В Лондон — ещё куда ни шло.

— Слушай внимательно — прежде чем отказываться. На время твоего пребывания в России тебе удваивается зарплата. Плюс — три тысячи евро в месяц на текущие расходы. Плюс — оплаченная квартира в Москве. Ты будешь работать в Москве, в филиале нашего лондонского офиса, с возможными вылетами в районы так или иначе связанные с проектом, то есть на Сахалин, во Владивосток и в Находку. Теперь согласен?

— Не согласен, — сказал Майк.

— Разрешаются полёты бизнес-классом, — продолжал мистер Шульман. — Плюс, тебе оплачиваются поездки в Штаты на неделю каждые два месяца. Бизнес-классом. Плюс…

— Не согласен, — сказал Майк.

Мистер Шульман вздохнул и обречённо покрутил головой.

— Тогда слушай ещё внимательней, — сказал он. — Если мы не назначим тебя руководителем этого проекта по крайней мере на период проектирования, то есть на первые полгода, мы эту работу потеряем. Как, ты думаешь, на это отреагирует наше высшее корпоративное руководство? Легко догадаться: выгонит тебя с работы. И ты уже никогда не устроишься по специальности, потому что все требуют отзыва с прежнего места работы. Как тебе нравится такая перспектива? Так что, подумай как следует и скажи…

— Уже подумал, — сказал Майк. — Я согласен. Жену можно взять с собой?

— Бери кого хочешь. Хоть жену, хоть любовницу, хоть любовника. За свой счёт, конечно. Поздравляю с новой позицией! Ты принял правильно решение.

2

Дома пахло чистотой, уютом и пиццей с грибами. Майк решил не портить обеденное настроение, дождался десерта и только тогда сказал жене:

— Хочешь переехать на полгода в Москву?

— В Айдахо? Чего ты там не видел?

— Нет, не в Айдахо и не в Канзас. В настоящую Москву, в Россию.

Жена посмотрела не Майка долгим изучающим взглядом.

— Ты что, соскучился по своей родине?

— Нет, Кэрол, по родине я не соскучился, — сказал Майк, хихикнув. — Как видишь, почти сорок лет прекрасно обхожусь без неё. Но бизнес есть бизнес. Иначе я потеряю работу.

— Между прочим, у меня тоже есть работа и я тоже не хочу её терять. И вообще, что мне делать в России? По-русски я не говорю, к их еде не привыкла… Так что, решай сам. Если не можешь открутиться — поезжай один. Только смотри, не заведи там какой-нибудь русский роман.

— Можешь не беспокоиться, — сказал Майк. — Я буду слишком занят. Кроме того, я буду приезжать домой каждые два месяца. И, наконец, мы можем говорить по телефону или Скайпу хоть каждый день. А пока что, налей мне полчашки чая…

3

…Путь Майка в Москву лежал через Лондон, где ему надлежало познакомиться с его новым начальством. В лондонском офисе Майк никогда не бывал, никого там не знал, но его встретили, как героя. Незнакомые люди трясли ему руку, хлопали по плечу и поздравляли с новым назначением. Девушки улыбались американцу порочно-застенчивыми улыбками. Какой-то немолодой, полноватый джентльмен с матовой лысиной с разбега бросился на Майка, по-родственному обнял его за плечи и увлёк в свой кабинет, уставленный книжными полками и фикусами в горшках. Там он усадил Майка на диван и представился:

— Я — Тимоти Слик. Можете звать меня Тим. Я менеджер проекта "Док 2", на котором вы будете работать как главный инженер. Вы — полноправный хозяин проекта. Вы будете в Москве, а я в Лондоне. Вы будете работать, а я — стричь купоны и принимать похвалы.

Тут мистер Слик залился счастливым смехом и стал хлопать Майка по спине, словно выколачивая из него пыль. Майк не понял, что так развеселило мистера Слика, но, на всякий случай, сдержанно улыбнулся. Рабочий день подходил к концу. Глянув на часы, мистер Слик предложил Майку пообедать вместе в турецком ресторане "Вей Измир".

— Самая лучшая английская кухня — это турецкая, не считая индонезийской, — пояснил он и снова расхохотался.

Майк подумал, что мистер Слик должен быть очень счастливым человеком.

В ресторане царила интимная полутьма. Метрдотель принял Слика и его гостя, как близких друзей, усадил за лучший столик у окна и, заговорщицки улыбаясь и подмигивая, сообщил, что сегодня у них "спешиал" хохем кебаб. А из секции закусок он настоятельно рекомендует попробовать знаменитое блюдо их ресторана гефилте шримп. Сделав заказ за себя и за своего гостя, мистер Слик погрустнел и сказал

— Майк, я должен вам кое-что объяснить. Наше московское отделение, где вам предстоит работать, существует довольно давно. Там постоянный штат от пятнадцати до двадцати человек, все местные. Можем называть их русскими. Они, в большинстве, инженеры, но в ваших морских делах ничего не смыслят. Скорее всего, вам придётся искать помощи на стороне. Единственный "нерусский" там — это их начальник, менеджер офиса Патрик МакТригер. Он ирландец. Он немного говорит по-русски, но я вам советую общаться с ним только по-английски, хотя его ирландско-английский вам будет так же трудно понимать, как его русский. Но главное не это. Есть две темы, которых в его присутствии нельзя касаться: банки и врачи. При упоминании любой из них он начинает нервничать, возбуждается и, если его вовремя не отвлечь, приходит в состояние крайнего неистовства. Вам следует об этом всё время помнить, чтобы не пришлось вызывать полицию или карету скорой помощи.

— Послушайте, мистер Слик… — заговорил Майк.

— Тим.

— Хорошо. Послушайте, Тим, какой смысл было вашему отделению нанимать человека с такими… э-э… странностями? Неужели нельзя было найти…

— В том-то и дело, что нельзя было, — перебил Тим. — Никому не охота обрекать себя на бессрочное заточение в той стране. Патрик МакТригер оказался единственным, и то лишь потому, что русские никогда не говорят о банках и очень редко о врачах. Среди них он чувствует себя спокойно. А вообще, Патрик — человек мирный и вполне разумный, разве что чересчур подозрительный. Кстати, имейте это в виду тоже. Он будет подозревать вас всегда и во всём. Но вы к этому привыкнете.

Тим и Майк доели свои кебабы, которые оказались необыкновенно вкусными, но совершенно не подвластными человеческим жевательным способностям.

— Ещё кое-что, — сказал Тим, пытаясь дожевать свой кебаб. — Вы когда-нибудь работали среди русских?

— Конечно. Я ведь в молодости жил в России.

— Это не в счёт. Я имею в виду: вы когда-нибудь работали или просто находились в среде русских будучи американцем?

— Никогда, — признался Майк. — Среди аргентинцев работал. Среди китайцев тоже.

— Тогда имейте в виду: они ненавидят Америку и американцев. Это им годами вбивают в головы. Но — работа есть работа — они этого не смеют показывать. Всё-таки, они сотрудники западной фирмы. Они будут с вами безупречно вежливы, но вы не почувствуете в них расположения или просто человеческой теплоты. Они не будут вам задавать вопросов и касаться тем, выходящих за рамки работы или, в лучшем случае, советов, как куда проехать по городу. Тот факт, что русский — ваш родной язык, их не привлечёт, а скорее усилит неприязнь к вам. Добавит что-то вроде ревности.

— Мне кажется, Тим, что вы преувеличиваете, — сказал Майк. — Всё-таки, люди есть люди. Я вырос среди русских, я их помню. То, как вы их описываете, им совершенно не свойственно.

— Возможно, — охотно и даже с радостью согласился Тим. — Желаю вам успеха и удачи. Звоните, когда возникнут проблемы.

4

Москва ошарашила Майка полным крушением его ожиданий. Скорее всего потому, что он не знал, чего ожидать. Где-то в закоулках памяти таились места его юности — Арбатские переулки, Кропоткинская улица, которая была когда-то Пречистенкой, а потом снова стала Пречистенкой, с её облупленными, но всё равно красивыми особняками, и Метростроевская, бывшая Остоженка, снова ставшая Остоженкой. Они редко выходили на свет из тёмных уголков воспоминаний, а всё остальное время их как бы вообще не существовало. И тут вдруг оказалось, что всё это есть на самом деле, разительно знакомое и в то же время не такое, каким ему надлежало быть. Знаменитые особняки теперь были не облупленными, а идеально чистыми, какими-то стерильными, и от этого они почему-то переставали быть красивыми и настоящими. Кое-где между ними втискивались нахально разукрашенные модерновые строения. От этого старая, с детства знакомая улица становилась похожей на декоративный Диснейленд.

Майк поселился в районе Арбата, в Староконюшенном переулке, в месте, которое он выбрал из числа предложенных ему вариантов. Квартира была на втором этаже старого трёхэтажного дома, с окнами, выходившими во двор. Дверь в неё была обита листовым железом и запиралась на два замка длинными, увесистыми ключами. Квартира состояла из двух ничтожного размера комнат — гостиной и спальни, маленькой ванной и совсем уж крошечной отдельной уборной, в которую, в случае соответствующей необходимости, нужно было пятиться задом, иначе не развернёшься. Кухни не было; вместо неё в углу гостиной помещалась настольная газовая плита на две конфорки. Всё в квартире было стерильно чистым. В спальне на тумбочке ютилась вазочка с пластиковой гвоздикой и прислонённой к ней открыткой, которая на правильном английском языке извещала, что агентство "Семейная радость" до смерти радо принять вас в своё тёплое лоно.

На второй день после прибытия в Москву Майк пришёл в офис, где ему предстояло работать следующие полгода. Офис располагался недалеко от станции метро Новослободская и занимал второй этаж высотного многоквартирного здания. Перед дверью офиса за стойкой сидела скучающая молодая блондинка, которая, не улыбаясь, сказала:

— Are you mister Gross?

И добавила по-русски:

— Я так и думала.

В дальнейшем Майк много раз замечал, что в России люди почему-то не улыбаются, даже молодые женщины, и даже в тех ситуациях, когда улыбка, как ему казалось, была необходима.

— Проходите, — сказала блондинка. – Мистер МакТригер вас ждёт. Его кабинет второй справа. Меня зовут Даша.

Патрик МакТригер принял Майка с радостью и как-то суетливо. Он вскочил из-за стола, но тут же сел, потом опять вскочил и начал передвигать стулья, словно пытаясь решить, на какой из них посадить гостя. Это был среднего роста и среднего возраста худощавый, начавший лысеть шатен со светло-карими беспокойными глазами. Он смотрел собеседнику в глаза и при каждом слове слегка кивал. С его лица не сходила легкая полуулыбка. Этот человек показался Майку симпатичным.

Первое, что спросил Патрик, было:

— Как вам понравилась ваша квартира?

И, не дожидаясь ответа на вопрос, добавил:

— Если что-то не так, можете винить меня, это я выбирал квартиру. Правда в том районе, где вы хотели жить, выбор был всего из одной.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — поспешно сказал Майк, — квартира прекрасная и удобно расположена. Кстати, вы не знаете где там поблизости есть банк? Мне надо перевести…

В следующий момент Майк понял, что совершил ошибку. Улыбка слетела с лица Патрика, он помрачнел и заговорил изменившимся тоном:

— Зачем вам банк? Эти банки — сплошное жульё. Они только и думают о том, как вас половчее ограбить! Они…

Голос Патрика набирал громкость, его ноздри начали раздуваться, как у зверя, почуявшего добычу.

— Я с вами совершенно согласен, — сказал Майк как можно мягче. — Вообще, мне не очень нужен банк…

Это была ещё одна ошибка. Повторное звучание слова "банк" окончательно вывело мистера МакТригера из равновесия. Лицо его побагровело, и он стал стучать кулаком по столу, выкрикивая срывающимся голосом:

— Это бандиты! Мафия! Берегитесь! Держитесь от них подальше!..

Тут, к счастью, на столе Патрика зазвонил телефон, и он вынужден был прервать поток своего гнева. Поговорив по телефону, он успокоился, к его лицу вернулся нормальный цвет, и он сказал:

— Пойдёмте, я покажу ваш кабинет.

По своей планировке офис оказался поразительно похожим на все офисы, в которых когда-либо бывал Майк. Вдоль одной стены располагались закрытые кабинеты с дверями и окнами, коих было пять, вдоль другой — полузакрытые индивидуальные "кубики" без окон, а в пространстве между ними — ряды столов, за которыми сидели — все лицом в одном направлении — молодые люди, так называемый рядовой персонал. Это были инженеры и техники, терпеливо ожидавшие своего повышения по службе с перемещением в кубик.

Патрик провёл Майка по всему офису в порядке субординации, представляя его на своём корявом русском как "инженера из Америки, который будет работать на новом проекте". Сотрудники, не улыбаясь, кивали. Те, что помоложе, отвечали по-английски "nice meet ingyou", остальные кивали молча. Молодые удивили Майка своим именами. Вместо привычных, знакомых ему с детства Саш, Вить, Тань и Марин, они называли себя именами, которые Майк знал только по классической русской литературе и народным сказкам, а то и вовсе никогда не слыхал. Мужчин звали Егор, Пахом, Тихон, Пафнутий, а женщин Дарья, Лукерья, Авдотья, Пелагея. Одного мужчину звали совсем уж невероятным именем: Агафангел, по отчеству Иакович. Агафангел Иакович был главным финансистом московского отделения и занимал один из кабинетов, по соседству с Майком. Знакомясь с ним, Майк не удержался, чтобы не заметить:

— У вас очень необычное имя.

На что Агафангелс удовольствием отвечал:

— Это старое русское имя, из святцев. Оно значит "добрый вестник". Спросите любого нашего сотрудника, и он подтвердит, что имя моё как нельзя более подходит к моей должности. Знаете почему? Потому что они два раза в месяц получают от меня добрую весть о том, что им начислена зарплата.

Тут он расхохотался, стал хлопать Майка по плечу и приглашать его заходить почаще поболтать о том, о сём.

Кабинет, отведенный Майку, ему понравился. Здесь было всё, что нужно для предстоящей работы: большой письменный стол, кресло на колёсиках, телефон, компьютер. На стене висел русский календарь с пейзажами родных просторов, который Майк заменил на свой, привезенный из Америки, с американскими флагами, портретами президентов и датами праздников, включая еврейские. На стол он поставил фотографию жены в рамке, и на этом освоение новой территории закончилось. Начинались новые будни.

5

С первых же дней своей московской жизни Майк почувствовал привычный ритм трудового однообразия. Это создавало душевный комфорт несмотря на незнакомую и, порой, непонятную среду. За долгие годы жизни Майк побывал во многих странах, и везде чувствовал себя спокойно и уверенно. Заграница есть заграница. Люди говорят на языке, который он не понимает, и это его не беспокоит. С ним они говорят по-английски. Тут же всё казалось каким-то сюрреалистическим. Люди говорили на его родном языке, и всё равно это была заграница, в неменьшей степени, чем какой-нибудь Китай или Аргентина.

По утрам Майк одевался "формально", как говорили дома, то есть надевал пиджак и повязывал галстук, и ехал на работу на метро. Дорога от дома до станции метро занимала минут десять. Он проходил по тихому Староконюшенному и сворачивал на почти такой же тихий Сивцев-Вражек, который упирался в Гоголевский (бывший Пречистенский) бульвар. Майк вырос в этом районе, и теперь сквозь пелену ушедших лет с удивлением вспоминал забытые в юности названия. Когда-то они, старшеклассники после уроков гуляли по этому бульвару, спорили о проблемах мироздания и "клеили" прохожих девочек.

Теперь на бульваре, как раз напротив Сивцева-Вражека громоздилось нечто, вызывавшее у Майка почти физическое отвращение. Это был памятник писателю Шолохову. Нобелевский лауреат, известный как сталинист, антисемит и плагиатор, в задумчиво-философской позе сидел в лодке, очевидно плывущей по тихому Дону, а позади него были натыканы лошадиные головы. Это означало, что лошади переплывают реку. На лошадиных головах и между ними обычно сидели или полулежали подростки, которые курили и пили пиво из банок.

По Гоголевскому бульвару Майк проходил к станции метро "Кропоткинская". Здесь сливались потоки пешеходов с разных направлений, образовывая беспорядочное людское месиво. Майк без труда в него втискивался и вместе с толпой спускался на платформу. Оказалось, что он помнил эту станцию и помнил её прежнее, времён его ранней юности название — "Дворец Советов".

Майк разглядывал лица окружавших его людей и думал о том, что, скорее всего, мало кто из них помнит это название и знает, что такое Дворец Советов. Этот дворец торжествовал на плакатах, почтовых марках и в школьных учебниках, о нем вещало несмолкаемое радио и пели пионеры. На самом деле никакого дворца не было, но страна им заранее гордилась. Он должен был заменить отсталый в своей замшелой религиозности храм Христа Спасителя и поразить мир непревзойдённым величием. Его захватывающая дух высота венчалась статуей Ленина с простёртой рукой и указательным пальцем, которым Ильич указывал человечеству путь к светлому будущему, а то ещё пойдёт не туда, куда надо. От мальчишек во дворе Майк, тогда ещё Миша, слышал, что размеры дворца Советов будут такими невообразимыми, что в указательном пальце Владимира Ильича разместится библиотека. Это захватывало Мишино детское воображение.

Огромное пространство, отведенное для строительства будущего дворца Советов, было огорожено дощатым забором. Через его щели можно было видеть котлован с лужами воды на дне. От котлована несло гнилью. В послесталинские годы про дворец Советов незаметно забыли, и на месте котлована построили бассейн, куда Миша с друзьями ходил купаться, благо было недалеко от дома. Ещё позже на месте бассейна с гордостью и неподдельным энтузиазмом построили новый храм, точь-в-точь как тот, который раньше с таким же энтузиазмом уничтожили. Но Майк этого уже не застал…

…Несколько дней Майк изучал и анализировал технические условия проекта. Он составил примерный план его выполнения, определил, сколько для этого понадобится специалистов и в каких профессиях, и ему стало ясно, что в Москву он приехал зря. Силами работников здешнего офиса выполнить проект было невозможно. Не потому, что они глупые или мало образованные. Просто среди них не было специалистов в нужной области.

Стараясь не поддаваться панике, Майк позвонил в Лондон и поведал мистеру Слику о своём тревожном открытии.

— Тим, — сказал он как можно спокойнее, — я всё изучил. Это проект не для вашего московского офиса. Это — для большой специализированной компании. Так что, мне здесь делать нечего. Я возвращаюсь в Нью-Йорк.

Ответ Тима прозвучал совершенно неожиданно. Весёлый, ироничный мистер Слик заорал, срывая голосовые связки:

— Ты что, охренел?! (Не знаю, как он это выразил на своём утончённом языке Туманного Альбиона). — Ты что, идиот, хочешь, чтобы мы потеряли многомиллионный проект Сексона? Выбрось это из головы! Сиди в Москве и не рыпайся, пока мы не решим, что делать дальше!

— А когда вы решите?

— Я позвоню, когда решим. Жди.

Тим с размаху (это было слышно) бросил трубку.

Майк беззвучно выругался и вспомнил знакомую с молодости русскую премудрость: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Ждать он не любил. Было всё ещё утро, но в офисе делать больше было нечего. Майк надел пиджак, сказал Даше "меня сегодня здесь не будет" и отправился домой, где тоже было нечего делать. В конце концов, сменить один вид безделья на другой — это тоже занятие.

Придя домой и начав отпирать дверь квартиры с помощью своих двух кованых ключей, Майк наткнулся на странное явление. Один замок оказался не запертым, а другой не позволял ключу войти в скважину. После нескольких попыток Майк сдался и в растерянности стоял на площадке, стараясь придумать, что делать дальше. Тут раздался лязг открываемого замка и дверь отворилась изнутри. На пороге стоял какой-то белобрысый господин в тёмном глаженом костюме и при галстуке. Господин приветливо улыбался.

— Заходите, заходите, — предложил он. — Я как раз всё закончил.

И, не прерывая улыбки, разъяснил далее:

— Я водопроводчик, пламбер, по-вашему. Если сомневаетесь, то вот, пожалуйста моё служебное удостоверение, а вон мои инструменты.

Он показал в сторону ванной комнаты, дверь которой была открыта и на полу были аккуратно разложены какие-то гаечные ключи и плоскогубцы.

— У вас тут туалет немного подтекал, — продолжал незнакомец, — вот я его и починил. Так что, не беспокойтесь. Больше не течёт.

— У меня ничего не текло, — сказал Майк, медленно приходя в себя от шока. — И я никого не вызывал.

— Как это не текло? — обиделся белобрысый, собирая свои инструменты. — Конечно, текло. Мы лучше знаем, где течёт, а где подтекает.

— И что вы сделали, чтобы не подтекало? Поменяли прокладку?

— Да, поменял подкладку.

— Не подкладку, а прокладку.

— Что надо, то и поменял, — сказал водопроводчик, начиная раздражаться.

— Можно на неё посмотреть?

Водопроводчик молча собрал свои инструменты и двинулся на выход.

— Покажите старую прокладку! — крикнул ему вдогонку Майк, но тот уже спускался по лестнице и не ответил.

Оставшись в одиночестве, Майк тщательно обыскал квартиру и внутренность своих чемоданов. Всё было на месте, ничего не исчезло и не было потревожено. Никаких "жучков" или скрытых камер он тоже не нашёл.

Преодолевая всё еще кипевшее возмущение, Майк позвонил в агентство "Семейная радость".

— С какой стати, — сказал он, и голос его дрожал, — с какой стати посторонние люди без разрешения вторгаются в мою квартиру, тем самым грубо нарушая мою… моё…

Майк продолжал источать негодование, но никак не мог подобрать русское слово, эквивалентное английскому privacy. Позже он понял, что слова отражают предметы или явления, существующие в обществе. Если нет явления, то нет и слова. Значит, нет прямого перевода английского слова privacy. В российском обществе оно, похоже, не требуется.

На помощь пришла собеседница из "Семейного счастья".

— Я вас понимаю, — сказала она ласковым ангельским голосом. — Вы хотите сказать прайвеси. Я извиняюсь, что мы нарушили ваше прайвеси. Конечно, нарушать прайвеси нехорошо. Но у вас подтекал туалет, и его необходимо было починить.

— Надо было сначала позвонить, — сказал Майк, смягчаясь от хрустального звука ангельского голоса.

— Мы никак не могли — огорчился ангельский голос. — Вы были на работе. Но вы не беспокойтесь. Туалет исправлен, и мы больше не будем нарушать ваше прайвеси.

Действительно, водопроводчик в галстуке больше не появлялся, и Майк перестал обижаться на агентство "Семейное счастье". Цель непрошенного визита загадочного водопроводчика осталась тайной.

6

Тим Слик позвонил на следующий день.

— Слушай меня, Майкл, — сказал он, придыхая от многозначительности своего сообщения. — Это наш последний разговор, поэтому слушай внимательно. Отныне проект полностью твой. Я больше не имею к нему отношения. Ты — менеджер проекта и ты же — его главный инженер. Ты распоряжаешься бюджетом. Бюджет большой. В масштабе твоего мышления — практически неограниченный. Ты можешь нанимать любые русские инженерные фирмы — какие сочтёшь нужными. Единственный, кому ты будешь подчиняться и с кем советоваться — это наш заказчик, Сексон. Он же будет утверждать твои расходы. Я вижу, что ты хочешь что-то сказать. Не говори. Слушай дальше и не перебивай меня.

Сначала Майк подумал, что мистер Слик сошёл с ума и теперь несёт околесицу. В своей жизни Майк сталкивался с подобными явлениями. Бывало, человек, которого он давно и близко знал, вдруг начинал излагать что-то такое, сначала казавшееся серьёзным и пугающим, потом странным, и только потом — опять пугающим, но теперь уже не от фактов сказанного, а от понимания, что человек сошёл с ума и может быть опасен в своём безумии. Не выдержав далее, Майк сделал глубокий вдох и перебил собеседника:

— Тим, а ваш заказчик Сексон знает об этом?

Он ожидал нового взрыва ярости, но Слик, к его удивлению, ответил довольно спокойно:

— Представителя Сексона, который будет курировать проект, зовут Джеймс Гордон. Он базируется в Канаде. На днях он приедет в Москву — специально, чтобы познакомиться с тобой. Пока что, я тебе советую начать поиск компании, которой ты сможешь доверить проект. Мне больше не звони. Желаю удачи.

В подтверждение слов Тима, в тот же день Майк получил короткий и-мейл:

"I will be in Moscow this Wednesday. Looking forward to meeting you. Jim Gordon, Project Supervisor, Sexone Corporation".

7

В жизни Майка не раз случались ситуации, загонявшие его в тупик. Иногда это происходило по его собственной оплошности, а иногда — по не зависящим от него обстоятельствам. И в том, и в другом случае жизнь ставила перед ним ехидную дилемму: или сдавайся, или выкручивайся. С годами Майк научился выкручиваться. Он усвоил и взял на вооружение простое правило: не спеши. Не форсируй события. Не делай лишних движений. Замри, затихни, сожмись в комок и медленно думай. Выход из положения вынырнет сам, и, как правило, не там, где ты его ждёшь. Эта стратегия всегда выручала Майка. Но это было дома, в Америке. Здесь же – в чужом, хоть и знакомом мире, он растерялся. Одно дело — знать, что надо делать, другое — знать, как это сделать.

За отсутствием надёжных знакомых, с кем можно было бы посоветоваться, Майк обратился к менеджеру офиса Патрику МакТригеру. Стараясь нечаянно не произнести слова "банк" или "врач", он объяснил ситуацию и спросил, не может ли Патрик порекомендовать российскую инженерную фирму, которая специализируется на морских сооружениях.

— Зачем это вам? — с подозрением спросил Патрик.

— Ну… как бы вам сказать… — Майк растерялся. — чтобы запроектировать док, причал, подходной канал… ну, и всё такое.

— Мы здесь такими вещами не занимаемся, — хмуро сказал Патрик. — Ничем не могу вам помочь. Спросите у Параши.

— У кого?

К удивлению Майка, это забытое слово полыхнуло в памяти. На дворовом жаргоне его молодости оно означало обман, враньё. Еще он знал, что в советских тюрьмах так называли отхожую бадью с нечистотами.

— У Параши, — повторил Патрик, у которого это имя, очевидно, не вызывало ассоциаций. — Я её к вам пришлю.

Через несколько минут в кабинет Майка постучала и вошла миловидная полноватая шатенка со светлыми, почти прозрачными глазами. Она улыбалась, что отличало её от прочих обитателей офиса.

— Здравствуйте, мистер Гросс, — сказала шатенка. – Меня зовут Прасковья. Можете называть меня Параша. Патрик сказал, что вам нужна моя помощь.

Майк ещё раньше обратил внимание на эту женщину. Она была заметно старше других, выглядела как-то значительнее и сидела в кубике, значит, была старше не только на вид, но и по должности.

— Да-да, конечно, — сказал он. — Рад познакомиться. Понимаете… э-э…

— Параша, — напомнила шатенка.

— Можно я буду называть вас Прасковья?

— Назови хоть горшком, только в печь не ложь, — сказала Параша и рассмеялась низким, неженственным смехом, который никак не гармонировал с её привлекательной внешностью.

Майк предложил ей сесть и, как мог, изложил свою просьбу. Ему нужны, объяснил он, названия и номера телефонов проектных организаций, которые специализируются на портах и морских сооружениях. Желательны также имена их директоров или главных инженеров. Майк будет признателен Прасковье за помощь и просит её, на всякий случай не разглашать его просьбу в офисе.

— Понимаю, — сказала Прасковья, и глаза её заблестели от гордости за доверенную ей тайну. — Можете не беспокоиться. Могила.

Она помолчала, но уходить, похоже, не собиралась. Майк тоже молчал, делая вид, что перебирает какие-то бумаги.

— Можно вас кое-что спросить? — помявшись, сказала Прасковья. — Вы из Америки, правда?

— Правда.

— Только вы не обижайтесь, ладно?

— Хорошо, не буду обижаться.

Прасковья немного поёрзала на стуле и, наконец, выдавила:

— Почему американцы всё время врут?

— С чего вы взяли? — удивился Майк.

— Вы не подумайте ничего такого, мистер Гросс, — торопливо заговорила Прасковья. — Я против вас ничего не имею. Вы очень приличный мужчина, хоть и американец. Но вот, смотрите сами: кто разрушил мировой центр торговли? Ведь всем же ясно, что сами американцы и взорвали. И теперь придумывают сказки про какие-то самолёты и про каких-то арабов. А никаких самолётов и не было.

— Как не было? — оторопело спросил Майк. — А кто же… как же…

— Самолёты эти — просто для вида, — снисходительно разъяснила Прасковья. — В них ни пассажиров, ни пилотов не было. Они компьютерами управлялись, из Вашингтона.

Собеседница Майка говорила с такой страстной убеждённостью, что ни у одного разумного человека не возникло бы желания ей возразить или, хотя бы, усомниться в её правоте.

— Это же очевидно, -продолжала она. — У нас все это знают, спросите любого. А ваша пропаганда вешает вам лапшу на уши…

За годы, прошедшие после кошмарного одиннадцатого сентября, Майк не раз слышал о каких-то полусумасшедших идеологах теории заговоров, которые утверждали нечто подобное: дескать, башни взорвало ЦРУ для того, чтобы… Далее следовали объяснения, но к ним никто не прислушивался. Мало ли что несут единицы идиотов. Но здесь, если верить Параше, это были не единицы, а большинство. И сейчас перед ним была представительница этого удивительного большинства.

— Кто же это сделал? — спросил Майк, не желая вступать в спор с собеседницей. — ЦРУ? Пентагон? Или конгресс США?

— Откуда я знаю? — Параша нахмурилась. — Какая разница? Ваши хозяева и взорвали. Чтобы свалить на арабов и оправдать войну.

— У нас нет хозяев.

— Неважно. Называйте, как хотите. Вы видели, как эти башни упали? Точно по вертикали. Ясно, что их подорвали снизу.

— Вы хотите сказать, что наше правительство целенаправленно убило три тысячи своих граждан?

— В том-то и дело, что не своих! — Параша начала горячиться. — Ведь это что было — мировой центр торговли. Значит, там работали одни иностранцы. Ну, может, сколько-то было своих. Но они-то не погибли. Их заранее предупредили.

— Откуда вы всё это знаете?

— У нас все знают.

— Ну, хорошо, Прасковья, — сказал Майк, начиная чувствовать что-то вроде брезгливости от этого разговора. — Итак, жду от вас требуемой информации. Заранее спасибо за помощь.

— А эти ихние полёты на Луну, — продолжала Параша. Похоже, она не собиралась уходить. — Тоже враньё. Неужели вы верите, что американцы правда высаживались на Луне?

Зазвонил телефон. Майк с облегчением взял трубку и прежде, чем ответить, слегка кивнул Прасковье, давая понять, что их встреча закончилась. Та, наконец, нехотя поднялась и покинула кабинет. Звонил англоязычный человек с красивым низким голосом и американским выговором.

— Мистер Гросс, это Джим Гордон из Сексона. Я в Москве и хотел бы встретиться с вами. Как насчёт ланча завтра в час тридцать в ресторане "Фантазия"? Это недалеко от вашего офиса.

8

Майк нервничал. Предстоящая встреча с заказчиком нагнетала страх от сознания ответственности. Не то, чтобы он раньше не встречался и не совещался с заказчиками, наоборот, это происходило постоянно. Но тогда между ними незримо присутствовало какое-то высшее руководство Майка, будь то начальник отдела или менеджер всего института, и Майк чувствовал себя за их спиной в безопасности. Теперь же он оставался один-на-один с абсолютным хозяином положения, и не с кем было посоветоваться, и некому было пожаловаться.

…Джеймс Гордон сидел в дальнем углу ресторана, держа перед собой Wall Street Journal — условный знак, по которому Майк его опознал. Они представились друг другу. Мистер Гордон велел называть его Джим, и сам стал звать Майка по имени. Некоторое время они обменивались пустыми фразами, вроде "Прекрасная погода, правда?" и "Надеюсь, вы легко нашли этот ресторан?", фразами, которые ничего не значили, но являлись как бы необходимым ритуалом, или, скорее, тестом перед знакомством. Так купальщик пробует ногой температуру воды прежде, чем в неё войти.

Гордон выглядел совсем не тем, за кого выдавал его красивый звучный голос. Это был небольшого роста худощавый мужчина с невыразительными, слегка заострёнными чертами лица и внимательным взглядом бледно-голубых глаз. Держался он просто, не проявляя эмоций, и при этом вполне дружелюбно. Майк почувствовал, как его напряжение начало спадать. Они заказали еду, и Майк, наконец, решился первым задать вопрос:

— Вы раньше бывали в Москве?

Вопрос был глупый, и Майк сразу это сообразил. Но Джим на глупость не отреагировал и охотно ответил:

— О, да, много раз.

Потом улыбнулся и добавил:

— Но всегда не дольше, чем два-три дня. Честно говоря, я не очень люблю этот город. Слишком шумный. Как я понимаю, вы отсюда родом?

— Отсюда, — признался Майк. — Как видите, до сих пор не могу избавиться от акцента, хотя уехал почти сорок лет назад.

— А зачем вам от него избавляться? Берегите свой акцент, он вам придаёт значительность. Так сказать, выделяет вас из толпы.

Майк хотел сказать, что это как раз то, чего он безуспешно добивался все годы жизни в Америке — не выделяться из толпы. Быть как все. Быть настоящим, рядовым американцем, который любит бейсбол, яблочный пироги Шевроле. Но каждый раз, когда он при первом знакомстве открывал рот, следовал один и тот же вопрос: откуда вы? Майка тошнило от этого вопроса. Он всегда стеснялся "быть из России", но не умел врать, и каждый раз мучительно признавался:

— Я из Советского Союза. Теперь это называется Россией.

Или наоборот:

— Я из России. Раньше это называлось Советским Союзом.

На всякий случай Майк не стал комментировать замечания Джима и промолчал.

— Часто бывали в Москве после того, как её покинули? — спросил Джим.

— Ни разу.

— Ага. Значит, ностальгия не беспокоит?

— Не очень, — согласился Майк и добавил свою дежурную остроту: -изжога иногда беспокоит, геморрой, боль в суставах, а вот ностальгия — никогда.

Джим вежливо засмеялся. Потом, немного помолчав, заговорил:

— Майк, я ознакомился с вашим послужным списком. Он впечатляет. У вас редкая для инженера специализация. Она дополняется знанием русского языка, что делает вас уникальным кандидатом для нашего проекта. Благодаря вам мы выбрали вашу компанию. Надеюсь, что мы не ошиблись. В дополнение к вашему профессиональному опыту, у вас прекрасная личная репутация. Ваши клиенты не скупятся на похвалы вашей исполнительности и верности моральным принципам.

Майк впитывал слова Джима с почти физическим наслаждением. Но, в то же время, в этих неуёмных похвалах слышался какой-то подспудный оттенок, похожий то ли на угрозу, то ли на предупреждение. Чушь, успокаивал себя Майк, это просто моя мнительность.

— Берегите свою репутацию, — продолжал Джим. — В этой стране её легко испортить. Здесь очень много подводных камней. И слишком много соблазнов.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сами увидите, — сказал Джим, упираясь в Майка своим проникающим бледно-голубым взглядом.

Далее он объяснил, что у Майка будет полная свобода в работе над проектом, включая свободу выбора исполнителей, то есть инженерных компаний и независимых консультантов. Единственное, что потребует утверждения Джеймса Гордона, будет их оплата. Каждая смета должна быть представлена Джиму на подпись.

— Но это чистая формальность, — тут же поспешил заверить Джим. — Я уверен, что вы с полной ответственностью отнесётесь к нашим расходам. Если возникнут проблемы, звоните в любое время.

— Спасибо. Когда вы в следующий раз приедете в Москву?

— Не знаю. — Джим пожал плечами. — Мне, вообще-то, здесь делать нечего. Мой главный Российский офис в Южно. Другие два в Торонто и во Владивостоке.

— Простите, где это Южно?

— Ах да, виноват. Так мы называем Южно-Сахалинск. Произносить его полностью занимает слишком много времени. Кстати… Месяца через два я попрошу вас приехать в Южно познакомиться с нашим штатом и заодно познакомить нас с тем, как продвигается проект. Я вам сообщу точную дату позже. Приятно было познакомиться. До встречи на Сахалине.

9

Параша явилась на следующий день. Сияя от гордости за выполненное поручение, она положила Майку на стол список инженерных компаний, которые, по её расчёту, могли Майка интересовать. В поиске этих компаний она ориентировалась на ключевые слова и словосочетания, которые он ей задал, такие, как "порт", "причал", "канал", "док" и т.п. Поэтому в список попали организации, далёкие от искомой специальности, как, например, институт по исследованию и лечению мочеиспускательных каналов. Отсеяв их, Майк получил список из пяти компаний с названиями, подававшими надежду.

Когда-то, в годы своей до-эмигрантской жизни в Советском Союзе, Майк был знаком с подобного рода организациями, но теперь ни одно из этих названий не вызывало воспоминаний. Их адреса тем более ни о чём не говорили. Звонить можно было в любую — наугад.

Некоторое время Майк сидел, тупо уставившись в список. И вдруг… Адрес одной из этих загадочных компаний показался Майку знакомым. Майк закрыл глаза и… спрятанный где-то в закоулках памяти, этот адрес начал приобретать резкие очертания. Да, это был адрес организации, в которой Майк работал десятки лет назад. Правда, название её Майку ничего не говорило. Он позвонил.

— Шторм-проект. Я вас слушаю, — ответил звонкий, хорошо поставленный голос, явно принадлежавший молодой блондинке.

— Извините за беспокойство, — начал Майк и в ту же минуту понял неуместность своего извинения. — Как давно существует ваша… э-э… ваш институт?

— Простите, не знаю, — нисколько не удивившись, отвечала блондинка. — Я здесь всего два года.

— А вы не знаете, как он раньше назывался?

— Простите, не знаю. Я здесь всего два года.

— Тогда, может быть, вы знаете или случайно слышали, работал ли здесь когда-нибудь человек по фамилии Плотников?

— О, конечно, знаю, — сказала блондинка с явным облегчением. — Борис Михалыч Плотников — генеральный менеджер института. К сожалению, я сейчас не могу вас соединить, он на совещании. Что-нибудь передать Борису Михалычу?..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ТОГДА

10

Вызов начальника, как известно, не сулит ничего хорошего. Миша Гройсман, молодой инженер с грустными глазами и копной тёмно-рыжих волос, постиг это за шесть лет своего профессионального опыта. Поэтому, когда начальник отдела Борис Михайлович (в просторечии — Михалыч) Плотников позвонил ему по местной линии и сказал "зайди ко мне", Миша мысленно выругался.

Миша и Борис Михалыч были в приятельских отношениях и, когда никто не слышал, называли друг друга по имени и на "ты".

Начальник помялся, посмотрел в окно, потом бросил:

— Садись, чего стоишь?

Миша сел. Борис Михалыч ещё немного помялся, вздохнул и произнес:

— Закрой дверь.

Миша закрыл дверь и снова сел.

— Ты слышал, что произошло в Киеве? – обратился Борис Михалыч к Мише.

— Конечно, слышал, — кивнул Миша. — Киевские хлеборобы начали сбор

урожая на шесть дней раньше…

— Я не про это, — сказал Борис. — Ты слышал, что из Киевского отделения нашего института один е… э-э… один человек подал документы на выезд в этот… ну, сам знаешь, куда…

— Нет! — ответил Миша самым категорическим образом. Можно сказать, отрезал наотмашь. — Не знаю! Не слышал! Не знаком! Не одобряю!

Он продемонстрировал своё искреннее возмущение поступком этого человека. И парень не лицемерил. Действительно был возмущён. Потому что этот человек — его друг Лёвка Зайдман. Во время Лёвкиных командировок в Москву или Мишиных в Киев они много раз подолгу обсуждали то, что творится с некоторыми сумасшедшими евреями. Эти безумцы открыто заявляют, что хотят уехать в Израиль. И не просто заявляют. Они требуют, да, представьте себе — требуют, чтобы им разрешили покинуть любимую советскую родину. А некоторые таки уезжают! Миша и Лёвка говорили об этих людях шёпотом, со страхом, к которому подмешивалось восхищение их безумием. И вот теперь Лёвка сам оказался таким же безумцем. А Мише не сказал ни слова, скотина. И Миша должен узнавать об этом из посторонних источников.

— Понимаешь, — сказал Борис, и голос его вдруг снизился до минимально уловимой громкости, — понимаешь, у нашего директора из-за этого большие неприятности по партийной линии. И он предупредил всех начальников отделов. Если у кого-то в отделе кто-нибудь уедет, тот начальник сразу полетит с работы. Понял? Прямо так и сказал: сразу полетит.

Начальник посмотрел на Мишу в упор широко раскрытыми от страха глазами. Он не еврей, он член партии, он безупречно чист. Правда, злые языки говорят, что всё-таки в нём есть порча. Что он чуть-чуть, самую малость того… с евреинкой. Поэтому он ещё ретивее остальных начальников блюдёт стерильность советского учреждения. Но для Миши он всё равно приятель, Борис, Боря. Или даже Борька. Миша спросил:

— А ты умеешь летать?

— Дурак. Тут не до шуток. Скажи мне честно, ты сам-то не того… не помышляешь?

— Нет! — глядя честным, открытым взором в зрачки начальника, Миша энергично дернулся. — Не помышляю! Не одобряю! Категорически осуждаю!

— Правда? Не помышляешь?

— Святая правда.

— Ну и дурак, — ответил начальник со вздохом. — Можешь идти.

11

Миша вышел из кабинета, у него кружилась голова. Что же это творится? До сих пор витали слухи о каких-то незнакомых людях. Ну, и Бог с ними. Мало ли придурков на свете! Но теперь — Лёвка! Это значит, что и он, Миша тоже может?.. Нет, это исключено. И у Миши начинается раздвоение личности, и он вступает в мучительный диалог с самим собой.

— Может быть, это и есть выход из положения? — осторожно говорить он себе. — Не надо будет лгать и клясться в любви к родине, которая тебе, на самом деле, отвратительна. Не надо будет публично осуждать Синявского и Даниэля, которыми ты восхищаешься, и поддерживать вторжение советских войск в Чехословакию, от которого ты в ужасе. Не надо будет бессмысленно мечтать увидеть мир, зная, что эта мечта никогда не сбудется.

— У тебя семья, — сурово отвечает себе Миша. — У тебя родители. У тебя налаженная жизнь, приличная зарплата, отдельная квартира. И ещё есть подруга — Алка. На работе тебя уже больше не уговаривают вступить в партию. Что ещё надо? Живи и радуйся.

— Вот именно, семья, — возражает Миша. — У тебя когда-нибудь будет своя семья. Будут дети. Что их ждёт в этом лживом, антисемитском обществе, кроме унижения?

И так далее. Этот безмолвный мучительный диалог продолжается многие дни и месяцы. Наконец, Миша решается поделиться с родителями. Как бы к слову, полушутя он рассказывает им об этих ненормальных евреях, которые хотят официально уехать в Израиль. Но родителей не проведёшь. Кто-кто, а уж они-то понимают, что Миша не шутит и говорит не о посторонних евреях, а о себе самом. Их реакция тоже предсказуема. Мама уходит на диван и начинает тихо плакать. Папа хватается за сердце и кричит:

— Я так и знал! Он хочет нас убить!

Внутрисемейные переговоры длятся ещё полгода. В какой-то момент Миша понимает, что идея уехать из Советского Союза уже не идея, а принятое решение, но его это больше не пугает. Родители продолжают кричать, плакать и категорически отказываются ехать с Мишей. Но уже начинают задавать конкретные вопросы вроде:

— В этом самом… вашем… ну, куда ты едешь, как там с продуктами? А там жилплощадью обеспечивают?

Луч надежды прорезает тьму. Миша понимает, что сопротивление сломано. Противник капитулировал. Правда, ещё остаётся Алка, Аллочка. Миша её, конечно, любит, но не настолько, чтобы на ней жениться. Миша вообще не хочет жениться. Значит, лучше пока ей ничего не говорить.

12

С этого момента круг Мишиных друзей начинает меняться. Появляются новые знакомые, которые называются диким, ранее не существовавшем в русском лексиконе словом подаванты. Это те, кто собирается подавать документы на выезд в Израиль, и те, кто уже это сделал. Хотя, первую группу правильнее было бы называть замышлянты. Есть ещё отъезжанты, это счастливчики, получившие разрешение. И, наконец, отказники — люди, которым не повезло. Они вызывают восхищение и жалость. За них страшно. И подаванты, и особенно, отказники — бесценные источники информации для замышлянтов.

В Москву приезжает Лёвка Зайдман оформлять документы на выезд. До этого он более полугода сидел в отказе, заполняя свою жизнь сочинением жалоб и петиций и кое-как питаясь на скудную пенсию папы.

Миша на него больше не обижается. Лёвка уже отъезжант, человек высшей категории, на которого Миша смотрит снизу вверх. Лёвка эксперт, он знает всё, а Миша — пока ничего.

— Ты уже получил вызов? — говорит Лёвка тоном профессора.

— Что это такое?

— Как что? Приглашение из Израиля от твоих родственников, с которыми ты хочешь воссоединиться на земле предков. Без него у тебя не примут документы.

— У меня нет родственников в Израиле.

— Ни у кого нет, — говорит Лёвка. — В зависимости от того, кто пришлёт тебе вызов, мужчина или женщина, ты заявишь, что это твой дядя или твоя тётя. И ты желаешь с ним или с ней воссоединиться.

— А как я это докажу?

— Ничего не надо доказывать. Все и так знают, что это враньё.

— Зачем тогда нужны родственники в Израиле?

— Так полагается, — назидательно говорит Лёва. — Софья Васильевна хочет покупать в Америке зерно по сниженной цене. А проклятые американцы не хотят продавать ей зерно, если она не будет выпускать евреев. Вот нас и выпускают. Но при этом делают вид, что эмиграция евреев — это не политическое бегство, а просто воссоединение семей. А то, не дай Бог, другие тоже захотят. Теперь понятно?

— Понятно, — говорит Миша, чтобы не обидеть Лёву. — Я думал, что она — Сара Вениаминовна.

— Можно и так. Главное — запомни, что ты её любишь и предан ей всей душой. Но с дядей не поспоришь. Приходится ехать.

— Как? Покидать родителей, чтобы воссоединиться с дядей, которого я никогда в жизни не видел?

— Именно. Дядя тебе родней всех. Ты без него не можешь жить.

— А как он оказался в Израиле?

— Эту историю ты должен придумать, написать, и подать вместе с документами. Не бойся, всё равно её никто не будет читать.

— Понятно, говорит Миша. — Как получить вызов?

— Это я устрою, — важно говорит Лёвка. — Дай мне свой адрес.

Он достаёт записную книжку, записывает Мишин номер дома и ставит рядом какие-то буквы и цифры. Потом перелистывает несколько страниц, записывает номер квартиры и с ним какие-то цифры и буквы. Потом проделывает то же самое с названием улицы и с почтовым кодом.

— Это я зашифровал, чтобы при обыске на границе не узнали, — говорит он с гордостью. — Видишь, вот твой номер дома, а с ним рядом твои инициалы и номер страницы, на которой записан номер квартиры. Никто не догадается.

Позже Миша узнал, что Лёвка зря тратил свой могучий интеллект на эти ухищрения. Мишин адрес не нужно было шифровать и тайно провозить через государственную границу. В Москве, в Голландском посольстве, которое тогда представляло интересы Израиля, сидела за окошком красивая русская девка с безучастным лицом сфинкса. Каждому отъезжанту, который приходил за выездной визой, она говорила:

— Вызовы нужны для кого-нибудь? Давайте список.

Ей давали список людей, желающих получить вызов из Израиля, и всего через несколько дней заветные вызовы приходили им по почте. Похоже, что их печатали в Москве на Лубянке.

Когда Миша вынул из почтового ящика [AM1] конверт с вызовом, у него перехватило дыхание и на мгновение остановилось сердце. Это был страх, смешанный с восторгом. Он понял, что в этот момент кончилась его первая жизнь, а вторая, которая ещё не началась, погружена в густой туман неизвестности. Прибывший по почте вызов был на самом деле вызовом, который Миша бросал обществу, так и не сумевшему вылепить из него послушного советского патриота.

Миша долго изучал вызов, пытаясь понять, кто этот родственник, мужчина или женщина. Израильское имя не выдавало пола. В конце концов, решив, что это дядя, он приступил к сочинению истории их родства. Два дня он распалял своё творческое воображение. Допустим, так: была война. Был побег из немецкого концлагеря. Было крушение поезда. Был шторм на море. И любимый дядя разлучился со своим родным братом, то есть Мишиным отцом… Стоп. Тогда у него должна быть такая же фамилия, как у Миши. Не годится. Значит, это не любимый дядя, а любимая тётя. Тётям свойственно менять фамилии. В конце концов, получилась замечательная приключенческая история с детективным оттенком, почти литературный шедевр.

Миша с гордостью показывал свою историю друзьям-замышлянтам. Они завидовали и просили его сочинить для них что-нибудь похожее. У Миши, кроме богатого воображения, была пишущая машинка, и он никому не отказывал. Ему нравилось это занятие. Теперь он с утра до вечера строчил волнующие истории о разлучённых родственниках и их нелёгкой судьбе, забросившей их в далёкий враждебный Израиль. Ах, если бы впоследствии он мог добраться до архивов на Лубянке! Он бы издал целое собрание сочинений из этих историй и, конечно же, получил бы Нобелевскую премию по литературе.

13

Лёвка уехал, но к этому времени Миша уже варился в кругу подавантов. В поисках свежих новостей можно было пойти на улицу Архипова, где возле синагоги всегда толпилась кучка отказников. Среди них непременно присутствовал хронический отказник Арнольд, занудный, толстогубый, картавый еврей, фамилии которого никто не знал. Арнольд был бесценным кладезем информации.

— Обязательно пХинесите спХавку от Ходителей, — говорит Арнольд. — Что они не восХажают пХотив вашего отъезда. Без неё документы не пХинимают. СпХавка должна быть завеХена в домоупХавлении.

— А если они возражают?

— Что значит если? — говорит Арнольд, пожимая плечами. — Конечно, они возХажают. Как они могут не восХажать? Если ваш отец подпишет такую спХавку, его выгонят с Хаботы. Он должен написать, что категоХически, понимаете, обязательно, чтобы категоХически, возХажает пХотив вашего отъезда. А потом добавить, что матеХиальных пХетензий к вам не имеет.

— А если человеку семьдесят лет, и его родители давно умерли?

Арнольд никогда не улыбается. Он долгим, изучающим взглядом смотрит на умника, задавшего коварный вопрос. Во взгляде сквозит усталая брезгливость. Наконец он снисходит до ответа:

— Не думайте, что вам повезло. Это ещё тХуднее. Тогда вам надо пХедоставить спХавку, что они действительно умеХли, и когда умеХли, и где похоХонены.

Позже Миша ближе познакомился с Арнольдом, и они стали встречаться за пределами улицы Архипова, иногда у Миши дома. К себе Арнольд никогда не приглашал из гуманных соображений. Арнольда "пасли"; это значило, что у его подъезда обычно околачивался "топтун", который засекал всех, кто приходил к Арнольду. Этот унылый, картавый Арнольд, как выяснилось, был учёным с мировым именем, доктором наук, занимавшем важную должность в институте ядерной физики и имевшем особую, выше первой, форму допуска, то есть высшую категорию секретности.

От Арнольда Миша узнал, что по новым правилам теперь нужно предъявлять характеристику с места работы. Арнольд объяснил это так:

— НавеХно, хаХактехистика нужна для Софьи Васильевны, чтобы она знала, кто хочет её покинуть. Если ты хоХоший Хаботник, то тебя нельзя отпускать. Ей самой нужны хоХошие Хаботники. А если ты плохой Хаботник, тогда дХугое дело. Тогда тебя нельзя отпускать, чтобы ты не позоХил Софью Власьевну за гХаницей. Понятно?

— Не очень.

— А может быть, хаХактехистика нужна для Голды МеиХ, — продолжает развивать мысль Арнольд. — Если ты хоХоший Хаботник, то она тебя впустит в ИзХаиль, чтобы ты помогал ей стХоить социализм. А если плохой, то она тебя впустит, чтобы пеХевоспитать в хоХошего стХоителя социализма.

— Как она может меня впустить, если меня не выпустят?

Арнольд пожимает плечами и закатывает глаза.

— Их вейс? СпХоси меня что-нибудь полегче.

14

Три дня Миша собирался с духом перед тем, как попросить на работе характеристику. Это значило — открыто объявить о том, что он собирается покинуть любимую родину. Мысль об этом — не о том, чтобы покинуть родину, а чтобы попросить характеристику, — бросала его в холодный пот. Но деваться было некуда, путь к отступлению был отрезан.

И вот на четвёртый день Миша выжидает момент, когда его начальник Борис один в кабинете, входит и закрывает за собой дверь.

— Привет! — радостно говорит бедный, ничего не подозревающий начальник. — Ты уже знаешь? Все про тебя только и говорят. Поздравляю!

— С чем? — шепчет Миша помертвевшими губами.

— Ты что, правда не знаешь? — говорит начальник, которого прямо распирает от восторга. — Я подал на тебя. Чтобы повысить тебя в должности и прибавить зарплату. И как раз сегодня тебя утвердили. Теперь ты будешь получать на десять рублей в месяц больше. Поздравляю!

У Миши начинает кружиться голова, и он чувствует, как подступает рвота.

— Спасибо, — выдавливает он сквозь спазм в горле. — Уже поздно.

Мишин начальник, конечно, глуп, как все начальники, но соображает быстро. Лицо его белеет так, что в кабинете становится светлее.

— Ты что? — хрипло говорит он. — Ты… это… да?..

— Да, — говорит Миша. — Это самое. Мне нужна характеристика с места работы.

Мише показалось, что в воздухе запахло серой. Борис заметался по кабинету. Сначала он почему-то схватил телефонную трубку, но сразу положил её на место. Потом подскочил к двери и запер её на ключ. Потом выглянул в окно. Наконец, он вернулся на своё место и прошипел:

— Я тебе, гаду, специально прибавку к зарплате выбил, чтобы ты никуда не рыпался. Я тебе дал тему диссертации и позволил её делать на основе наших исследований. Тебе, гаду, до защиты меньше года остаётся. А ты… Ты понимаешь, что теперь со мной будет?

Миша сидит, опустив голову. Ему стыдно. Ему жалко Бориса, хоть он и начальник. В его лице Мише жалко всех советских начальников, которые искренне уверены, что евреи уезжают исключительно оттого, что им не хватает десяти рублей в месяц.

— А тебя-то за что? – бормочет Миша. — Что ты такого сделал?

— Ты что, не понимаешь? Я тебя плохо воспитал! Или ещё хуже — проглядел врага!

— Ну, извини, — говорит Миша. — Характеристику дашь?

— Слушай, — говорит Борис, немного успокоившись, — будь человеком, уволься с работы. Тебя всё равно выгонят. Но до этого тебя надо будет разбирать на общем собрании. Потом меня будут разбирать на партсобрании. Потом меня вызовут в райком. Сам знаешь, чем это кончится. А у меня семья…

Миша не знает, что ответить. Он чувствует себя негодяем. Он говорит:

— Ладно, я уволюсь. Но это не поможет. Они требуют характеристику с последнего места работы. Тогда дашь?

— Посмотрим, — говорит начальник. — Это — как райком распорядится. Вот бумага. Давай, пиши заявление. Две недели протянешь?

— Зачем?

— Затем, что больше двух недель я не имею права тебя задерживать. А если отпущу раньше, это может вызвать подозрение, что я что-то знал.

Две недели спустя Миша перестаёт ходить на работу, и в награду за проявленную чуткость получает характеристику. Похоже, что над её содержанием трудился весь партком, а может, и весь райком партии. Там сказано, что он, Миша, хороший специалист и никогда не опаздывает на работу. Но в общественной жизни пассивен, не проявляет должного энтузиазма, избегает митингов в защиту мира и отказывается ходить на праздничные демонстрации под предлогом простуды. В общем, характеристика Мише понравилась, хотя немного беспокоило, как отнесутся к его политической пассивности в ОВИРе и в Израиле.

Теперь Миша был готов к подаче документов. Собраны справки, фотографии, подлинники документов о рождении, образовании, о родителях и дальних родственниках. Он уже знает, куда нести весь этот кошмар. Он знает, что там, в заветном ОВИРе сидят две мегеры с неправдоподобно зловещими фамилиями: Израилова и Акулова. Он знает, которой из них лучше сдавать документы, и как отвечать на её провокационные вопросы.

Но тут Арнольд приносит на улицу Архипова свежую новость. ОВИР уже не справляется с потоком изменников родины, желающих уехать на землю предков. Поэтому отныне документы на выезд в Израиль нужно будет подавать не в главный ОВИР, а в районное отделение милиции по месту жительства. Хорошо это или плохо, никто пока не знает. Но зато все знают, что скоро в Москву приедет президент США, а это значит, что назревает большой выброс евреев. Так советская власть будет демонстрировать соблюдение прав человека, чтобы покупать зерно в Америке по сходной цене. Надо спешить. Как Мишу учили в детском саду, в школе и в институте, товарищ Ленин сказал: "Сегодня будет слишком рано, а завтра будет слишком поздно". Или что-то в этом роде.

И вот, одевшись поприличнее и, на всякий случай, поцеловав маму, Миша отправляется в районное отделение милиции.

15

Арнольд не обманул. Действительно, в районном отделении милиции появилась специальная комната — районное отделение ОВИРа. На двери написано: "Лейтенант Козлова". Инициалов нет. Миша вежливо стучит и вежливо входит. За столом сидит мрачная, но довольно привлекательная молодая особа в милицейской форме, явно не ожидающая никаких визитов. Позже Миша понял, что он был первым в её жизни евреем-подавантом. Но в тот момент, когда он постучал в дверь, она ещё не знала, зачем он пришёл.

— Вам чего? — спрашивает она угрожающим тоном.

Миша делает вдох и говорит, наполняя свой голос дружелюбием:

— Здравствуйте. Я хочу подать документы на выезд в Израиль на постоянное место жительства.

Чуть не сказал "жидельства".

Реакция оказывается совершенно неожиданной и ошеломляющей. Товарищ Козлова вскакивает со стула, одёргивает гимнастёрку и радостно блеет:

— Как же, как же, конечно, конечно! Садитесь, пожалуйста!

Её суровое лейтенантское лицо сияет счастливой улыбкой, и Миша начинает догадываться, что, в связи с предстоящим визитом президента США, по районам была спущена директива, которая, наверно, звучала как-то вроде: "Жидам в настоящее время не хамить".

Миша садится, и товарищ Козлова, продолжая сиять, кудахчет сахарным голосом:

— Ну, ну, давайте, давайте, посмотрим ваши документики.

Она начинает любовно перебирать Мишины бумаги, не переставая ласково приговаривать:

— Так, справочка… Хорошо… Ещё справочка… Очень хорошо… А это характеристичка с места работы… Замечательно… Фотографички… Это вы. Очень хорошо получились. А вот и справочка от папочки с мамочкой…

Она начинает читать вслух: "Мы категорически возражаем против отъезда нашего сына…" Тут она осекается и смотрит на Мишу с ужасом.

— Как? Они возражают?

— Ничего, ничего, — Миша пытается успокоить товарищ Козлову. — Читайте дальше. У них нет материальных претензий.

— Это хорошо, — одобряет Козлова. — Но всё равно, как они могут возражать? Что это за родители? Вы им сын или нет?

Её обвинения кажутся Мише несправедливыми. Ему обидно за папу с мамой.

— Между прочим, мой папа, — объявляет он с гордостью, — член коммунистической партии с довоенным стажем, чтоб вы знали. Он до глубины души возмущён антипатриотическим поступком своего сына. Но материальных претензий ко мне он не имеет.

Тут товарищ Козлова умолкает, понимая, что хватила через край и что спущенные сверху инструкции не предусматривают такого извращённого проявления вежливости.

Миша и товарищ Козлова расстаются лучшими друзьями, и он не понимает, как они дальше будут жить друг без друга. Но дело сделано: поданы документы, сожжены мосты, и теперь Миша — подавант. Остаётся ждать — или разрешения, или отказа.

16

Из надёжных источников Миша узнаёт, что сейчас люди получают разрешения через полтора-два месяца после подачи документов. Это невиданно короткий срок. Софья Васильевна явно хочет угодить президенту США и покупать пшеницу по дешёвке. Значит, нужно суетиться. Как сказал товарищ Ленин… Впрочем, это Миша уже вспоминал. Наступает горячая пора. Что-то вроде сборки урожая, к которому приступили киевские хлеборобы.

Среди подавантов-отъезжантов намечается скрытый раскол. Одни остаются преданными идее сионизма и строительства светлого будущего на земле предков. Другие начинают колебаться. В конце концов, на самом деле их прельщает не столько земля предков, сколько возможность свалить из благословенной родины. Миша уже решил, что он поедет в Америку. Во-первых, это родина джаза. Миша обожает джаз. Во-вторых, Миша учил в школе английский, это пригодится. И, наконец, самое привлекательное: путь в Америку лежит через Вену и Рим.

Значит, надо выяснить, что является дефицитом в Австрии, Италии и в Америке. Потом узнать, можно ли этот дефицит вывозить из страны. И, наконец, пытаться этот дефицит достать, что непросто. Если у них это дефицит, то здесь, в стране победившего социализма, — тем более. Впрочем, здесь всё дефицит. Потолкавшись несколько часов на улице Архипова, Миша обретает бесценную информацию. Оказывается, в Америке пользуется большим спросом русская энциклопедия Брокгауза и Эфрона издания в 1890-1907 гг. Американцы просто не могут жить без энциклопедии Брокгауза и Эфрона. Продав её, можно запросто купить подержанную машину. И ещё в Америке плохо со стиральным порошком. И с пододеяльниками. И с тульскими самоварами. Всё это надо везти в Америку, чтобы разбогатеть. А в Италии хорошо продаются фотоаппараты "Зенит Е", матрёшки, палехские шкатулки, посуда "Гжель", чёрная икра и советские социалистические презервативы.

Нужны также чемоданы. Много чемоданов. Иначе не в чем будет везти дефицитные товары. Но чемоданы сами по себе — тоже дефицит. На помощь приходит могущественный Арнольд. Его родственница работает в парфюмерном магазине, и может устроить польские духи или болгарскую зубную пасту. Сами по себе, духи и паста не представляют ценности, но их можно подарить девушке, которая работает продавцом в магазине чемоданов. За это девушка обещает позвонить, когда завезут чемоданы. И если на следующий день рано утром занять там очередь, то чемоданы обеспечены.

Всё срабатывает, как по маслу. Арнольд достаёт духи, девушка звонит, и наутро Миша занимает очередь за чемоданами. Он чувствует, будто оказался возле синагоги: вся очередь состоит из знакомых и полузнакомых подавантов и отъезжантов. Значит, девушка позвонила всем. Можно представить, какое количество польских духов и болгарской пасты у неё скопилось.

17

Оказывается, достать какой-либо дефицит — это только полдела. Надо ещё знать, что можно и чего нельзя вывозить из страны, и заранее к этому подготовиться. Многие вещи, как, например, предметы старины, нельзя. На некоторые вещи, как, например на дефицитного Брокгауза, надо получать разрешение на вывоз и платить за это приличную пошлину. И вообще, на вывоз книг, изданных до определённого года (кажется, до 1948) нужно разрешение, если только они вообще не запрещены. У Миши таких книг тьма. Что теперь делать?

Но главное даже не в этом. А в том, что самые важные документы вашей жизни, такие как свидетельство о рождении, диплом, свидетельство о браке и т.п., вывозить из страны нельзя. Почему — этого никто не знает. Наверно, чтобы враг не узнал, как они выглядят, а то он начнёт их подделывать и снабжать ими своих шпионов. В общем — нельзя. Но, к счастью, разрешается перепечатать содержание документов на пишущей машинке и потом заверить это в Министерстве то ли иностранных, то ли внутренних, то ли ещё каких-то дел. У Миши есть пишущая машинка, но он не может сам перепечатать документы. Их не примут. Перепечатывать должна определённая машинистка, которая знает, как следует располагать текст, чтобы министерство этих важных дел приняло и утвердило документ.

Нельзя вывозить фотографии людей в военной форме. У любого человека, живущего в Советском Союзе, полно таких фотографий. Либо он воевал на фронте, либо служил в армии, либо его родители или дяди и тёти воевали. Вывозить нельзя. Враг узнает, как выглядит наша военная форма и начнёт её подделывать с целью засылки шпионов. Враг хитёр.

Нельзя вывозить фотографии, на которых изображён город или люди на фоне городских домов. Врагу только того и надо — узнать, как выглядят дома в наших городах, чтобы их завоёвывать. Враг хитёр.

Нельзя также вывозить картины. Никакие. В Советском Союзе искусство принадлежит народу. Среди обитателей улицы Архипова ходила история какого-то неизвестного художника, который то ли по глупости, то ли по незнанию хотел вывезти в Израиль несколько своих лучших картин и был остановлен на таможне. Ему объяснили, что произведения искусства вывозить нельзя, они принадлежат народу.

— Какому ещё народу?! — кричал художник, обливаясь слезами. — Это же моё! Я это сам рисовал!

Он работал над этими картинами много лет. В них была его душа и вся его жизнь.

— Не разрешается, — отвечал вежливый таможенник. — Вот приедешь в свой Израиль, там и рисуй сколько хочешь.

Рассказывали, что несчастный художник прямо на глазах у толпы провожающих впал в истерику, начал рвать и топтать свои картины и хотел себя поджечь. Пожар был предотвращён с помощью огнетушителя, которым огрели нарушителя по башке.

У Миши соприкосновение с таможней прошло без конфликта. Накануне отъезда он приехал в аэропорт Шереметьево сдавать багаж, который наутро должен был лететь с ним в Вену. Дело было поздно вечером. Аэропорт был безлюден. За стойкой, где принимали багаж, дремал дежурный таможенник, а неподалёку три полупьяных молодчика, громко матерясь, перетаскивали чемоданы из одной груды в другую, очевидно, сортируя их для погрузки в самолёты.

Таможенник кивнул Мише в знак приветствия, попросил документы, покосился на мишины чемоданы и сказал вполголоса:

— Ну, рассказывай, что у тебя там такого… незаконного.

— Да вроде ничего, — испуганно отвечал Миша, хорошо осведомлённый о том, что можно и чего нельзя провозить.

— Жаль, — огорчился таможенник.

Миша приготовился к тому, что сейчас начнётся самое страшное — шмон, то есть таможенный досмотр с перетряхиванием чемоданов и придирчивым изучением их содержимого. Но, к его удивлению, этого не произошло. Таможенник подозвал одного из матерившихся молодчиков, велел ему взвесить мишины чемоданы и после этого потерял интерес к их обладателю. Молодчик взял дело в свои руки.

— Значит так, — сказал он, густо дыхнув водочным перегаром. — У тебя излишек веса сто пятьдесят килограмм, но я запишу только пятьдесят, понял?

Он достал из кармана пустую пачку от сигарет "Дукат", вручил её Мише и сказал, понизив голос:

— Теперь слушай внимательно. Иди в кассу и заплати за свой багаж сколько положено, включая перевес. Пока будешь платить, положь три сотни в эту пачку. Тебе дадут квитанцию за оплаченный багаж, и ты отдашь её мне вместе с пачкой сигарет. Понял? Не вздумай экономить. Если в пачке не будет трёхсот рублей, завтра твой багаж никуда не улетит.

Миша в точности выполнил инструкции пьяного молодчика. Его немного пугало, что незаявленные сто килограммов были в багаже у каждого пассажира, и перегруженный самолёт не сможет подняться в воздух. Страх оказался напрасным. На следующий день самолёт "Аэрофлота" благополучно взлетел и увёз Мишу в Вену, навстречу новой жизни, о которой Миша не имел ни малейшего представления.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ТЕПЕРЬ

18

Майкл решил не звонить и явиться без доклада. Вестибюль здания, где он когда-то работал, выплыл из тумана воспоминаний. Широкая лестница, которая сделала бы честь дворянскому особняку, упиралась в площадку и далее раздваивалась. На площадке стоял постамент, когда-то, видимо, увенчанный бюстом Ленина, ныне сменившимся на вазон с орхидеей. Офис директора, или, как его называли, генерального менеджера, располагался на втором этаже. Он был легко узнаваем по тяжёлой дубовой двери, украшенной сияющей медной пластинкой с именем обитателя.

Секретарша, толстая немолодая женщина с густо накрашенными малиновыми губами, спросила "по какому вопросу?", на что Майк ответил "это конфиденциально" и вручил ей свою визитную карточку. Взглянув на карточку, секретарша засунула голову в кабинет босса и сказала:

— К вам какой-то американец. Впустить? И, повернувшись к Майку, жестом предложила войти.

Встретиться с человеком, которого не видел тридцать пять лет — это тяжёлое испытание. Майк собирался с духом два дня, прежде чем на это решиться. И вот теперь перед ним был его старый, полузабытый босс и друг, обезображенный временем, но всё ещё узнаваемый. И лицо, и тело его казались как-то карикатурно раздутыми, но эта раздутость удивительно сохраняла форму головы, выражение глаз, очертание губ — всё то главное, что создаёт образ человека.

Всей тяжестью своего постаревшего тела Борис поднялся из-за стола и пошёл навстречу Майку, приговаривая:

— Здравствуйте, здравствуйте, приятно познакомиться, надеюсь, вы говорите по-русски, это хорошо, а то, знаете, мой английский… не очень, не хватает времени его улучшать, садитесь, садитесь, пожалуйста…

Он улыбался, и Майк подумал, что за все давно ушедшие годы он никогда не видел, чтобы его босс когда-либо позволил себе улыбаться.

Они сели. Борис продолжал улыбаться, и это создавало некую напряжённость, которую они не знали как разрядить.

— Слушаю вас, господин э-э… простите, не знаю, как вас называть, — сказал Борис. — Чем могу служить? Может быть, чайку…

Он, наконец, замолчал. Майк тоже молчал, словно боясь травмировать собеседника. После длительной паузы он сказал негромко, избегая интонаций:

— Не узнаёшь?

Улыбка слетела с лица Бориса, и на его лице заметалось что-то похожее на растерянность или испуг. Несколько секунд он вглядывался в Майка и, наконец заговорил изменившимся голосом:

— Боже мой! Миша? Это ты? Михаил Исакович Гройсман? Откуда ты взялся? Ты же, говорят, в Америке! Нет, это невероятно! Миша, неужели это ты?..

Этот несвязный поток эмоций продолжался довольно долго, пока разговор, наконец, не начал входить в колею. Майк рассказал, где он живёт, где и кем работает, и почему приехал в Москву. Борис слушал внимательно, кивал и иногда вставлял какое-нибудь слово вроде "ага", "конечно", "понимаю", но было видно, что он мало что понимал в американских реалиях жизни или бизнеса, упоминавшихся в речи Майка. Затем он сам стал рассказывать о своей жизни и работе, о том, как развалился их институт в годы крушения Советского Союза, и как это было мучительно — создавать свою компанию, и с каким трудом она сводит концы с концами, чтобы держаться на плаву. Теперь Майк кивал и вставлял бессмысленные "ага" и "конечно", хотя мало что мог понять из этой надрывной исповеди. Борис часто использовал слова — сами по себе знакомые, но не понятные в контексте его сбивчивого повествования — вроде "круто", "жесть", "тащиться", "откат", "крыша". Иногда мелькали исковерканные английские глаголы, о смысле которых можно было догадаться, вроде "донатить", "стримить", "скипнуть", и т.п.

Майку, наконец, это надоело, и он решился перебить рассказчика

— Борис, — мягко сказал он, — я, вообще-то, к тебе по делу. У меня есть работа для твоей фирмы. Довольно большой проект. Интересует?

Несколько секунд Борис осмысливал неожиданный вопрос и, наконец, как бы всё ещё не веря услышанному, сказал:

— Ещё бы!

— Тогда слушай внимательно.

Далее Майк поведал своему собеседнику всё, что тому надлежало знать о проекте и о роли Майка как технического и финансового хозяина этого проекта. Имя Сексона Майк не упоминал, но намекнул, что существует некий всесильный заказчик, который будет утверждать расходы. Он достал из портфеля документ, пачку из двадцати машинописных листов, и вручил её Борису.

— Здесь описание проекта и его технические условия, — сказал он. — Прочти и дай мне своё предложение. Опиши детально, как будет разработан проект, сколько времени у тебя займёт его выполнение и утверждение, и сколько это будет стоить.

— Понятно. Цену дать в американских долларах?

— Разумеется.

— Откат включать?

— Наверно, — пожал плечами Майк, не поняв вопроса. — Включай всё, что считаешь нужным.

— Двадцать процентов устроит?

— Слушай, Борис, — сказал Майк, по-прежнему не понимая, что от него хочет Плотников. — Я не разбираюсь в ваших порядках. Включай всё, что хочешь, лишь бы твоя цена была достаточной, но разумной.

— Всё ясно, не обижу, — сказал Борис и почему-то подмигнул. — Скоро получишь ответ.

— Хорошо. Чем скорее, тем лучше. Кстати, ты знаешь эти фирмы?

Майк вынул из портфеля и показал Борису список компаний, который составила для него Параша.

— Конечно, знаю. Это мои конкуренты.

— Правильно. У них я тоже попрошу предложение сделать проект, чтобы выбрать того, кто лучше и дешевле. У нас так полагается. Так что, когда будешь считать цену, заточи свой карандаш.

Реакция Плотникова была неожиданной.

— Ты что! — закричал он. — Какой ещё карандаш? Не вздумай обращаться к другим! У нас так не делают! Это тебе не Америка!

Майк слегка оторопел. Он понял, что банальная американская идиома "заточи карандаш" в России не существовала, но что было такого возмутительного в попытке выбрать самого лучшего или самого недорогого исполнителя? Он с этим имел дело постоянно — когда сам кого-то выбирал или был в числе тех, из кого выбирали. Возможность выбора — это было азбукой жизни и бизнеса. Почему же здесь это неприемлемо?

— Почему? — спросил Майк, и тут же устыдился бессмысленности своего вопроса.

— У нас так не делают, — повторил Плотников. — У нас заказчик сам знает, кого он хочет нанять, и ему незачем морочить себе голову этими бессмысленными манипуляциями. Любому возможному исполнителю тоже прекрасно известно, кого собирается нанять заказчик, и он, исполнитель, не такой дурак, чтобы лезть туда, где его не ждут. Понятно?

— Не очень, — признался Майк. — А что будет, если я всё-таки пойду к твоим конкурентам и попрошу их…

— Выбрось из головы. — Борис успокоился и дружески похлопал Майка по плечу. — У вас там, в Америке, все такие наивные? Завтра мои конкуренты, к которым ты так рвёшься, уже будут знать, кто ты такой и зачем ты со мной встречался. С тобой никто даже разговаривать не будет. А ты себе только врагов наживёшь.

Майк замолчал. Он подумал, что его старый друг Борис, который живёт в этой стране, уж наверное лучше его знает здешние порядки. И что не следует ему, иностранцу, навязывать свои понятия. В Америке по этому поводу говорят: whenin Rome, doas Romansdo — когда ты в Риме, делай то, что делают римляне. В России эта же идея выражена куда красочней: "с волками жить — по-волчьи выть". Майк вздохнул и нехотя согласился:

— Ну, хорошо, давай своё единственное предложение. Кстати, кто хозяин этой компании?

— Что значит "кто"? — обиделся Борис. — Я и есть хозяин.

— Единоличный владелец?

— Ну, почти. — Борис немного замялся. Есть ещё один человек, но он в дела компании не вмешивается. Его интересует только финансовая сторона бизнеса. Фактически, я — полный хозяин, так что ты не беспокойся. Через неделю всё получишь в лучшем виде.

Они распрощались.

19

Прежде чем идти домой Майк решил прогуляться по Арбату. Когда-то это была его любимая улица. Он знал здесь каждый дом и каждый магазин. Он знал наизусть каждую афишу театра Вахтангова. Он знал в лицо продавцов букинистических и комиссионных магазинов; с некоторыми он здоровался, и они называли его по имени. Всё это осталось в густом тумане воспоминаний, из которого проступали какие-то случайные, бессмысленные детали.

Теперь Майк ничего не узнавал. Арбат, который он увидел, больше всего напоминал fleemarket, в переводе — блошиный рынок — дешёвый базар дешёвого барахла. По Арбату более не ездил воспетый поэтом синий троллейбус и вообще ничего не ездило, а бродили среди сувенирных магазинов и ларьков густыетолпы иностранцев, одуревших от обилия окружающей их мишуры. Ах, Арбат, мой Арбат, ты — моё призвание… И автор этих сжимающих душу строк застыл в бронзе, как надгробный памятник над могилой своего обожаемого, надрывно воспетого Арбата.

То ли от любопытства, а скорее — просто от желания убить ненужный остаток дня, Майк зашёл в один из сувенирных магазинов с банально-претенциозным названием "From Russia with love"- из России с любовью. Магазин занимал довольно большое помещение, уставленное полками и прилавками, на которых в изобилии громоздились матрёшки всех размеров и политических ориентаций, палехские шкатулки, посуда "Гжель", предметы советского военного обмундирования и знаков отличия, военные ордена и медали и, конечно же, неизбежные малахаи — русские шапки-ушанки. Вся эта пошлятина, в соответствии с прочно установившимися стереотипами западного потребителя, должна была ассоциироваться с Россией и русским духом…

Покупателей в магазине не было, только в дальнем углу о чём-то болтали и хихикали три продавщицы, невзрачные, одинаково одетые блондинки. Очевидно, в магазин никто кроме иностранцев не заходил, и они, зная, что их посетители не говорят по-русски, трещали, не стесняясь присутствия Майка. Он же с отсутствующим видом разглядывал полки с сувенирами, прислушиваясь к разговору. Блондинки говорили, поглядывая в сторону Майка:

— Как думаешь, откуда он?

— По-моему, американец.

— Сколько, тебе кажется, ему лет?

— Довольно старый. Лет сорок пять.

— Я думаю, ещё больше. Пятьдесят — пятьдесят два.

— Думаешь, он что-нибудь купит?

— Вряд ли. Американцы мало покупают. Не то, что немцы или французы.

Наконец, одна из невзрачных блондинок подошла к Майку и на ломаном английском спросила:

— Can I help you?

На что Майк ответил по-русски:

— Нет, спасибо, мне и так всё понятно.

— Вы хорошо говорите по-русски, — не удивляясь, отреагировала блондинка. — Можно спросить, из какой вы страны?

Майку показалось странным, что, несмотря на его безупречный русский выговор, у его собеседницы не возникло сомнения в том, что он иностранец. Он ответил на вопрос вопросом:

— Почему вы думаете, что я из какой-то страны?

Девушка рассмеялась.

— Потому что свои к нам не заходят. Кроме того, это сразу видно. Вы… как бы сказать… вы не такой, как наши.

— Интересно, чем же я отличаюсь? Одеждой, что ли?

— Да нет, одежда обычная. У вас глаза другие.

К этому времени ещё две блондинки подошли ближе и заговорили, перебивая друг друга.

— А я знаю, откуда вы. Хотите, угадаю?

— Вы из Америки, правда?

— А из какого города?

— Надолго к нам?

— А вы женаты?

Последний вопрос рассмешил Майка. Вообще, ему понравились эти невзрачные блондинки. Он почувствовал какую-то приятную лёгкость в общении с ними и охотно вступил в разговор.

— Вы угадали, я из Америки, из штата Нью-Джерси. Это рядом с Нью-Йорком. В Нью-Йорке я работаю, езжу туда на поезде каждый день. Женат ли я? Да, женат. Детей нет. А ты что, хочешь сделать мне предложение?

Девушки рассмеялись. Та, которая интересовалась семейным положением Майка, оказалась самой бойкой. Она охотно ответила на шутку, сразу же перейдя на "ты" несмотря на разницу в возрасте:

— Конечно, хочу. Поеду с тобой в Нью-Йорк, нарожаю тебе детей. Хочешь — мальчиков, хочешь — девочек. Между прочим, меня зовут Аглая Николаевна, Глаша. А тебя?

— Майкл.

— А по отчеству?

— У меня нет отчества.

— Как это нет? У каждого человека есть отчество. Ты же не от святого духа родился?

Они снова рассмеялись, и Майк уточнил:

— У нас нет отчеств.

— Ну что ж, на нет и суда нет, — нехотя согласилась Глаша. — Тогда зови и нас по-простому. Я, значит, Глаша, это Даша, а это Маша.

— Очень приятно, — сказал Майк.

— Очень приятно, — хором ответили Глаша, Даша и Маша.

Маша, которая казалась застенчивой и неразговорчивой, сказала:

— Я живу недалеко отсюда. Хочешь зайти ко мне выпить чайку?

Две другие девицы переглянулись. Майк растерялся, не зная, как ответить на это неожиданное предложение, и решил отшутиться:

— А Глашу и Дашу ты тоже приглашаешь?

— Ещё чего! — сказала застенчивая Маша. — Да ты столько чая не выпьешь!

Девицы снова рассмеялись. Майк вспомнил русскую прибаутку времён своей молодости и поддержал шутку:

— Ну да, чай — не водка, много не выпьешь.

— Хочешь водки? — обрадовалась Глаша. — Дашка, принеси.

Даша убежала в заднюю комнату и тут же вернулась с бутылкой и четырьмя маленькими стопками. Бутылка была наполовину пуста. Как извещала её яркая аляповатая наклейка, водка называлась "Арбатская особая". Даша твёрдой рукой наполнила стопки, девушки хором сказали "за знакомство" и все разом выпили. Водка была тёплая, закусывать было нечем, но Майкл не ударил лицом в грязь и проглотил свою порцию, не поморщившись.

В знак дружбы с девушками Майк купил матрёшку — традиционную деревянную куклу, которая раскрывалась, и внутри оказывалось ещё несколько таких же кукол, вложенных одна в другую. На всех куклах был изображён один и тот же портрет какого-то благообразного мужчины при галстуке.

— Кто это? — спросил Майк, и его вопрос вызвал взрыв гомерического хохота. Оказалось, что это был Путин. Не узнать его было до колик смешно — всё равно что не узнать Ленина или Пушкина.

Чтобы не доводить дело до второй рюмки водки, Майк распрощался с девушками, расцеловавшись, по их инициативе, с каждой по очереди и пообещав заходить почаще. Он вышел из магазина, прошёл по Арбату метров тридцать и увидел ещё один магазин сувениров, похожий на тот, который он только что покинул. Правда, этот назывался не "From Russia with love", а наоборот — "To Russia with love". У Майка проснулось любопытство исследователя; ему стало интересно, чем отличаются эти магазины. Он зашёл. Оказалась, что ничем не отличаются; ассортимент товаров и даже их цены в точности повторялись, только магазин был немного меньше, и блондинок в нём было не три, а две.

Далее, почти в точности повторился разговор Майка с блондинками, и на свет появилась бутылка водки "Арбатская особая", и одна из блондинок, то ли Наташа, то ли Параша предложила Майку зайти к ней домой выпить чайку. На этот раз Майк вежливо отказался и от чая, и от водки. На этом закончилась его познавательная прогулка по Арбату.

20

После встречи со своим бывшим боссом Майк немного успокоился. Появилась надежда, что нависшая над ним угроза срыва проекта сдвинется с мёртвой точки. Борис Плотников звонил ему чуть ли ни каждый день, чтобы уточнить какие-то детали, и это нравилось Майку; это значило, что Борис знает своё дело, и что Майк выбрал правильного исполнителя. Иногда они вспоминали далёкие советские времена и общих знакомых тех времён, сотрудников института. Майк расспрашивал про тех, кого он помнил, при этом избегая имени человека, судьба которого на самом деле его интересовала. Но однажды Борис сам сказал:

— Ты помнишь Аллу… забыл фамилию… из отдела финансов? Такая была симпатичная, стройная блондинка.

Что-то шевельнулось у Майка внутри, и он ответил вопросом на вопрос:

— Почему ты о ней спрашиваешь?

— Ходили слухи, что у тебя был с ней роман. Это правда?

— Как тебе сказать… — Майк замялся. — Ну, что-то вроде… Ты что-нибудь о ней знаешь?

— Ничего не знаю. Помню, что вскоре после твоего отъезда она уволилась и, вроде бы, вышла замуж. Но, если хочешь, могу узнать.

— Попробуй, если не трудно, — сказал Майк и тут же поспешно добавил: — Но, вообще, это не важно. Не морочь себе голову.

Два дня спустя Майк забыл об этом разговоре. Или делал вид перед самим собой, что забыл. Он не напоминал Борису, хотя в глубине души ждал, что тот вернётся к этой теме. Этого не происходило, и с течением времени каждодневные заботы вытеснили Аллу. Борис тоже о ней больше не вспоминал.

По прошествии недели после их встречи он, рассыпаясь в извинениях, попросил отсрочки в предоставлении заявки на проект. Человек, который должен утверждать смету, в отпуске, а без него Борис не имеет права… В общем, он попросил ещё две недели, на что Майк согласился тем более, что выбора у него не было.

Однажды позвонила какая-то незнакомая женщина и позвала к телефону "иностранного гражданина по имени Михаил Гройсенбум".

— Может быть Гройсман? — спросил Майк. Тогда это я.

— Здравствуйте, — сказал женщина. — Меня зовут Наталья Сергеевна. Я подруга Аллы Савельевой.

— Кто такая Алла Савельева?

— Это ваша старая знакомая. Она по мужу Савельева. Я не знаю её девичьей фамилии.

— Понятно. А где она сама?

— Аллы нет, — сказала женщина. — Она умерла три года назад.

Майк почувствовал, как его обдало холодом. После паузы он спросил слегка изменившимся голосом:

— Отчего она умерла?

— От рака.

— Вы её хорошо знали?

— Конечно. Это была моя лучшая подруга. Но с вами я не была знакома. Мы с Аллой познакомились после того, как вы уехали из Советского Союза. Она перешла на другую работу, туда, где работала я. После этого мы много лет работали вместе. Она мне о вас рассказывала.

— Правда? Что же она обо мне рассказывала?

— Мало чего. Она была на вас очень сильно обижена. Она говорила, что навсегда вычеркнула вас из своей жизни. Но вы знаете… я, конечно, ей никогда этого не говорила, но мне казалось, что на самом деле не вычеркнула.

— Она была замужем?

— Да, у неё был муж и сын. Она вышла замуж сразу после вашего отъезда, и тогда ходили разговоры, что она вышла замуж не столько по любви, сколько со зла, чтобы отомстить вам. Мне об этом рассказывали люди, знавшие её раньше меня. Может правда, может нет, сама Алла мне никогда этого не говорила. С мужем она прожила недолго; он умер очень рано, и она больше замуж не вышла. Сына растила одна.

Она замолчала. Майк тоже молчал, пытаясь понять, к чему ведёт этот разговор, который почему-то стал ему неприятен. Наконец, он сказал:

— Извините, пожалуйста, но можно спросить, зачем вы мне звоните?

— Мне сказали, что вы разыскиваете Аллу, вот я и звоню. – ответила собеседница Майка, не обижаясь.

— Ну, хорошо. Спасибо за звонок.

— Подождите, подождите, — заторопилась Наталья Сергеевна. — Господин… э-э… извините, не знаю, как вас по имени-отчеству.

— У меня нет отчества, — сказал Майк. — Зовите меня Майкл.

— Ну, как это — Майкл? Даже неудобно, вы всё-таки американец. Ну, хорошо. Скажите, мы можем с вами встретиться?

— Зачем?

— У меня для вас письмо от Аллы.

— Как это может быть?

— Я всё объясню, когда мы встретимся. Я могу зайти к вам на работу?

— Хорошо. Запишите адрес моего офиса.

…Наталья Сергеевна пришла на следующий день. Она оказалась толстой пожилой бабкой, почему-то в плаще, хотя на дворе стоял жаркий солнечный день. Когда Майк разговаривал с ней по телефону, она невольно ассоциировалась у него с Аллой, которую он помнил молодой и изящной. Теперь он сообразил, сколько лет было бы Алле сейчас и как бы она могла выглядеть. О, проклятое безжалостное время!

— Добрый день, — сказал Майк. — Садитесь, пожалуйста.

Наталья Сергеевна, не снимая плаща, присела на край стула и вынула из сумочки конверт, на котором было написано "Гройсману Михаилу Исаковичу".

— Дело было несколько лет назад, — сказала она. — Алла тогда уже тяжело болела. Один мой знакомый ехал в Америку по каким-то делам. Алла знала, что вы в Америке, и через меня попросила его разыскать вас и передать вам письмо. Этот мой знакомый письмо взял, но вас в Америке не нашёл, а может и не пытался искать, не знаю. Он вернулся месяца через три, когда Аллы уже не было. Он отдал мне это письмо, и с тех пор я держала его у себя, всё ждала, не будет ли оказии. И вот позавчера мне сказали, что вы в Москве…

Она замолчала. Майк тоже молчал, разглядывая письмо без адреса. История его собеседницы звучала правдоподобно, но очень странно. Зачем Алла, для которой он тридцать пять лет назад перестал существовать и которая не должна была даже помнить его имени, вдруг начала его разыскивать? Просто от любопытства? А может, хотела с его помощью приехать в Америку лечиться? Впрочем, какая разница…

— Я на обратной стороне письма записала свой телефон, — сказала Наталья Сергеевна, поднимаясь со стула. — Звоните, если понадобится.

— Спасибо. Приятно было познакомиться…

…Вечером дома он открыл письмо Аллы. Оно было напечатано на машинке и занимало меньше одной страницы. Она писала:

"Миша, я на уверена, что ты когда-нибудь получишь это письмо. Я даже не знаю, помнишь ли ты меня. Но я тебя помню очень хорошо, хотя прошло столько лет. Ты был моей первой любовью, а первая любовь не забывается.

Я на тебя не обижаюсь, несмотря на то что ты со мной поступил подло – просто исчез, не попрощавшись и ничего не объяснив. И это — после клятвенных заверений в любви. Но я быстро справилась с твоим предательством: сразу после твоего отъезда вышла замуж за человека, который меня любил много лет, ещё с тех пор, когда я не знала тебя. О моём романе с тобой знали наши сотрудники и другие общие знакомые, и моё неожиданное замужество было для них шоком. Пошли разговоры, что я вышла замуж тебе назло, просто, чтобы отомстить. Но это была неправда.

А правда заключалась в том, что я была беременна, но не хотела делать аборт. Я тебя любила и хотела сохранить твоего ребёнка. Но завести ребёнка без мужа… ты знаешь, как в нашем обществе на это смотрят. Это был бы позор, который тянулся бы за мной и моим сыном всю жизнь. К счастью, Николай — так звали моего мужа — оказался благородным человеком. Он любил меня так сильно, что согласился стать отцом ребёнка. Не усыновить, а выдать себя за подлинного отца и сохранить биологическое отцовство в тайне от всех, включая сына, моего Валерика. Теперь ты — единственный человек на свете, кто знает правду.

Николай умер очень рано, когда нашему сыну не было десяти, я растила его одна. Я горжусь им. Он стал инженером-строителем, пошёл по маминым и твоим стопам. Но я прошу тебя, пожалуйста, не ищи его и не встречайся с ним. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь узнал, что мать родила его не от своего мужа.

Зачем я тебе это пишу? Я тяжело больна, и похоже, что жить мне осталось недолго. Мне хочется, чтобы ты знал, что у тебя где-то за океаном есть сын, в ком течёт твоя кровь и продолжается твоя жизнь. Чтобы ты, не зная его, любил бы его и гордился им.

Прощай. Твоя бывшая любовь — Алла".

21

Борис Плотников позвонил в очередной раз и с гордостью объявил, что закончил предложение на проект ("пропозал", как он с подачи Майка научился его называть) и готов немедленно приступить к исполнению.

— Давай, присылай, — сказал Майк. — Будут вопросы — позвоню. Приступать к работе будешь, когда мы подпишем контракт.

На следующий день курьер принёс ему пакет компании "Шторм-проект" с долгожданным "пропозалом", и Майк погрузился в его изучение. Главная часть — описание проекта, его концепция и предполагаемые варианты технических решений Майку понравилась. Здесь чувствовался опыт и профессиональны подход к проблеме. Вторая часть — предлагаемое расписание с разбивкой проекта на стадии и сроки выполнения каждой из них тоже выглядело приемлемо. Полный срок выполнения проекта был даже немного короче, чем ожидал Майк. В общем всё выглядело хорошо, пока Майк не открыл третью часть — ценуза выполнение проектных работ.

Это был шок. Вообще, инженерная работа не требует ни материалов, ни оборудования, не считая бумаги и компьютеров; это чисто умственная работа. Майк знал, что стоимость рабочей силы в России не сравнима с американской или даже европейской. На основании опыта он представлял себе, сколько стоила бы эта работа в Америке, и ожидал увидеть цену по крайней мере в два-три раза меньше. То, что запрашивал Плотников, оказалась в два-три раза выше, чем это было бы в Америке. То есть, чуть ли не в десять раз больше, чем ожидал Майк. При этом Плотников, а точнее, его некий мистический повелитель требовал полную плату вперёд.

Майк растерялся. Конечно, его заказчик Джеймс Гордон дал ему свободу в выборе проектировщика и оплате его работы. Но то, что он увидел, было за пределом разумного. У Майка рука не поднялась бы подписать сумму, которую запросил Борис Плотников. Прежде, чем он успел принять какое-нибудь решение, зазвонил телефон.

— Ну что, посмотрел наше предложение? — В голосе Плотникова звучала гордость. — У тебя есть вопросы?

— Есть, — сказал Майк, не разделяя энтузиазма своего собеседника. — Скажи, пожалуйста, как ты вычислил стоимость своей работы?

— Я не понимаю вопроса. Тебя не устраивает цена?

— Я хочу знать, на чём она основана.

— Это моё дело. Цена есть цена. У нас — как на базаре: хочешь — покупай, не хочешь — не покупай.

— Подожди, Борис, не кипятись, — сказал Майк, чувствуя, что его собеседник начинает раздражаться. — Ответь на простой вопрос: сколько человеко-часов или человеко-дней ты собираешься потратить на эту работу?

— Слушай, Миша, — в голосе Плотникова послышалось холодное отчуждение, — ты попросил цену, и я тебе её дал. Мои человеко-часы тебя не касаются. Если тебя не устраивает цена или двадцать процентов отката, так и скажи, и мы разойдёмся друзьями. Короче, подписываешь контракт или нет?

— Подумаю. Я перезвоню.

Майк положил трубку, и его охватила растерянность. Потом она уступила место обыкновенной злости на Плотникова. Появилось желание наплевать на его предупреждение и обратиться в другие проектные компании. Поколебавшись, он выбрал из списка одну, которая, судя по описанию её профиля и списка текущих проектов, казалась наиболее перспективной.

На звонок ответила секретарша. На просьбу Майка соединить его с генеральным менеджером она выяснила, кто говорит и по какому вопросу, и сказала "Одну минуточку". Затем после долгой паузы вместо генерального менеджера к телефону вернулась та же секретарша и сказала, что генеральный менеджер сейчас занят, а компания полностью загружена работой и потому не заинтересована в новых проектах. Спасибо за звонок.

Майк сделал попытку связаться с двумя другими компаниями, но оба звонка с удивительной точностью разыгрывались по тому же сценарию. Положение становилось безвыходным. Вернее, оставался один выход — подписать этот бессовестный контракт и послать его заказчику на утверждение. Подумав, он решил нарушить установленный порядок и послал контракт Гордону, не подписывая и ничего не объясняя.

Джеймс Гордон позвонил два дня спустя. Голос его звучал вполне дружелюбно, что немного успокоило Майка.

— Привет, Майк, — сказал он. — Я получил контракт. Вы что, забыли его подписать? Или там что-то не в порядке?

— Джим, — сказал Майк, — вы видели, сколько они хотят за эту работу? Это безумие! Это чистый грабёж! В Америке можно сделать такой проект в три раза дешевле! И это — при том, что в Америке труд в три раза дороже!

Джим рассмеялся.

— Майк, теперь я вижу, что вы никогда не сталкивались с российскими ценами. Начинайте привыкать. У них нет такого понятия как ценообразование. Вы, наивный американец, полагаете, что есть связь между стоимостью и ценой. Не в этой стране. Здесь они стараются урвать сколько возможно. А уж если работодателем окажется иностранец, особенно американец — тут их воображение выплёскивается через край.

— Что же мне делать?

— Не знаю. У вас есть альтернативные варианты?

— Боюсь, что нет.

— Тогда, похоже, у меня тоже нет выбора.

В тот же день Майк подписал контракт и отправил его Джеймсу на утверждение. Через два дня компания "Шторм-проект" под руководством Бориса Плотникова приступила к работе.

22

С этого момента время помчалось с невообразимой скоростью. Прошло три месяца. За это время Майк съездил в Южно-Сахалинск, который Джим, сопровождавший его в этой поездке, называл резавшим Майку слух словом "Южно" с ударением на второй слог. Поездку в Нью-Йорк, на которую он, по условиям соглашения, имел право, пришлось отложить: не позволяла работа.

"Южно" оказался довольно убогим городом, который не оставил никаких впечатлений. Майку трудно было представить, что эта часть острова сравнительно недавно, даже при его жизни была Японией. Впрочем, на впечатления не было времени. Все дни, с утра до вечера, были заняты совещаниями и презентациями.

Южно-сахалинский офис компании "Сексон" удивил Майка своим размахом. Он ожидал увидеть здесь небольшую группу специалистов, человек двадцать или около того. Вместо этого перед ним предстало современное трёхэтажное здание, в котором размещалось не менее двухсот человек, в большинстве русские молодые ребята. Всё в этом офисе было сделано на западный образец. Коридоры, туалеты, рабочие комнаты и залы заседаний — всё сверкало чистотой и веяло цивилизацией, являя собой разительный контраст с убогим, грязноватым окружающим миром.

Бесконечные совещания измотали Майка своей унылой тягучестью. Участники совещания состояли на три четверти из русских, точнее русскоязычных работников, и на четверть — из иностранцев, главным образом канадцев, англичан и австралийцев. Русские немного говорили по-английски, но недостаточно для того, чтобы осмысленно участвовать в совещании. Иностранцы вообще не говорили по-русски; их знание языка, в среде которого они находились, ограничивались словами "самогон" и "жопа". Поэтому каждая фраза, сказанная на совещании, должна была повторяться в переводе — или с русского на английский, или с английского на русский, что удлиняло совещание в два, а то и в три раза.

Офис содержал специальный штат переводчиков, шесть молодых женщин, профессионально безупречных и таких красивых, словно их подбирали для участия в конкурсе "Миссис Сахалин". Каждый раз на совещании присутствовала какая-нибудь другая переводчица, так что Майк по прошествии недели уже знал их всех по именам. Поначалу переводчицы стеснялись Майка. Американец, говорящий по-русски казался им угрозой разоблачения ошибок в их переводе — до тех пор, пока Майк не заверил каждую в отдельности, что её английский ничуть не хуже, если не лучше его.

Однажды в разговоре с Джимом Майк заметил:

— Джим, где вы берёте столько красивых переводчиц?

На что Джим ответил со вздохом:

— Это проблема. Не так просто найти переводчицу с английского, желающую работать на Сахалине. Это стоит больших денег — найти, перевезти её из Москвы или из Петербурга, подобрать ей квартиру, обучить специфике нашей работы. А потом, как только она освоится и войдёт в курс своих обязанностей, на ней женится какой-нибудь из наших иностранных специалистов и увозит в свою Канаду или Австралию. Поэтому в отделе переводчиков ужасная текучка кадров.

— Действительно, кошмарная история, — согласился Майк. — Зачем же вы берёте на работу таких красивых девушек? Нанимайте каких-нибудь пострашнее.

— Невозможно — отвечал Джим, не разделяя иронии Майка. — В России таких нет.

Майк не сразу нашёлся что сказать. Утверждение Джима звучало как шутка, на которую полагалось ответить шуткой. Наконец, он сказал:

— Ну, это вы бросьте, Джим. Здесь полно неказистых девиц. Признайтесь, вы небось их специально отбираете не по квалификации, а по внешности. Так сказать, создаёте ресурсы для внутреннего потребления.

Не улыбаясь, Джим слегка пожал плечами и ничего не ответил. По его реакции Майк понял, что сказал бестактность.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ТОГДА

23

Со школьных подростковых лет Мише запомнились картинки из учебника географии. Они изображали Египетские пирамиды, гейзеры в парке Йеллоустон, Мёртвое море, на поверхности которого лежал человек, читающий газету, Римский Колизей с отломанным куском стены, и ещё какие-то чудеса света. Поверить в их реальность нормальный человек не мог. Конечно, они на самом деле не существовали, а в учебник их поместили просто для развлечения школьников. И вот теперь Миша глядел на этот нереальный Колизей и щипал себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон. И что он действительно находится в Италии, а главное — за пределами Советского Союза, что было ещё невероятнее.

На третий день пребывания в Риме Миша разыскал Лёвку Зайдмана, который обитал здесь уже больше полугода. Лёвка просился в Америку, но Америка его не принимала, так как Лёвка в прошлом состоял в партии. Америка не пускала к себе коммунистов. Очевидно, ей хватало своих. Лёвка обижался на вопиющую несправедливость страны, в которой ему хотелось жить, писал жалобы и клялся в своей ненависти к Советской власти. Это не производило впечатления, Америка оставалась непреклонной. Миша сочувствовал Лёвке, но втайне злорадствовал. Он гордился тем, что сохранил чистоту совести и не унизился до вступления в партию ради карьеры, как это делали почти все его институтские друзья.

В Риме находилась организация под названием Хиас, решавшая судьбы эмигрантов, таких как Миша Гройсман, покинувших Советский Союз, но ещё не доехавших до места назначения. Никто на знал, что значит её магическое название, но все перед ним трепетали. Всемогущий Хиас выдавал деньги на пропитание и квартиру на время пребывания в Риме. Он же решал, кого в какую страну можно пустить, и если в Америку, то в какой город. В Хиасе эмигранты должны были заполнять какие-то туманные анкеты и отвечать на вопросы, таившие в себе угрозу или провокацию.

Самым коварным был вопрос "Почему вы уехали из Советского Союза?" Советские эмигранты относились к нему со священным страхом. Считалось, что от ответа на этот, казалось бы, простой вопрос, зависит их дальнейшая судьба. Толпившиеся часами в приёмной Хиаса в ожидании своей очереди, они горячо обсуждали как нужно правильно отвечать на этот вопрос. Это было непросто. Например, ответ "Я бежал от нищеты" натыкался на неожиданный вердикт: "Материальные затруднения не могут быть основанием для того, чтобы впустить вас в Америку (Канаду, Австралию) в качестве политического беженца". Наивный ответ "Бежал от антисемитизма" встречал скептический комментарий: "Вы получили высшее образование, работали по специальности, получали продвижение по службе — о каком антисемитизме может идти речь?" Наконец, если человек заявлял, что он просто "ненавидел советский коммунистический режим", то ему деликатно возражали: "Но вы же состояли в комсомоле, ходили на демонстрации и митинги в поддержку режима, не так ли?"

Говорили, что единственный ответ на вопрос "Почему вы уехали из СССР?", который не вызвал возражений, дал один скромный бухгалтер из Бобруйска. Он написал в анкете; "В связи с представившейся возможностью".

Лёвка в конце концов понял тщетность своей борьбы за Америку и переключился на Австралию. Австралия была более терпимой к идеологическим извращениям прошлого, таким как членство в коммунистической партии. Но оформление документов в эту добрую страну удлиняло Лёвкино пребывание в Италии по крайней мере ещё на полгода. Похоже, его это не беспокоило. За долгие месяцы он освоился с жизнью в Италии, научился чуть-чуть говорить по-итальянски и разбогател, торгуя советским товаром. Он скупал у прибывающих эмигрантов их шкатулки, матрёшки, икру в банках, фотоаппараты и прочий дефицит и продавал это по своим секретным каналам. Он изучил рынок, знал сколько за что можно было выручить и, соответственно, сколько имело смысл за это платить. Из верноподданного коммуниста Лёвка в одночасье обратился в частного предпринимателя, усвоившего основной принцип свободного рынка: покупай дешевле, продавай дороже.

Лёвка купил у Миши весь его дефицит, дав, по старой дружбе, хорошую цену, при которой он ничего не зарабатывал. Во всяком случае, он в этом уверял Мишу. Всё так же отдавая дань старой дружбе, он за двести долларов продал Мише машину. Где он её взял, было загадкой, но Мишу это не интересовало. Иметь свою машину или, хотя бы иметь возможность водить машину было его недосягаемой мечтой. Он научился водить ещё будучи студентом. Это было частью обязательной программы военной подготовки. Но шансы порулить выпадали редко. Готовясь к отъезду из Советского Союза, Миша, по собственной инициативе, пересдал экзамены по вождению и получил новые права, которые, несмотря на своё отечественное происхождение, почему-то хвастливо именовались "международными". И вот теперь неожиданно реализовалась его мечта: он стал владельцем машины.

Это была очень странная машина непонятного происхождения – то ли венгерского, то ли испанского. Номерные знаки были немецкими, значит машина была когда-то зарегистрирована в Германии, хотя понятие регистрации вряд ли было к ней применимо. Какие-то пожелтевшие листки бумаги, которые притаились в "бардачке" и, возможно, могли считаться документами, были по-арабски. Кузов машины был измят и исцарапан. Одометр показывал пробег меньше двадцати тысяч километров -почти как у новой машины. Мише объяснили, что у некоторых машин одометр показывает только пять знаков. Когда пробег достигает ста тысяч километров, он опять начинает с нуля. Поэтому сколько на самом деле прошла эта машина — 120 или 220 тысяч километров — можно было только догадываться. Но самое удивительное в этой машине было то, что она заводилась и довольно бойко двигалась.

Первые дни Миша, упиваясь процессом вождения, ездил по окраинам и близким пригородам Рима. Он периодически останавливался, парковался, разворачивался, в общем — осваивал свою — свою личную! — машину и приобретал опыт вождения. Потом осмелел и стал колесить по всему Риму. И, наконец, решил отправиться в путешествие по Италии. Он предложил Лёвке составить ему компанию, но Лёвка отказался; он был слишком занят делами своего бизнеса. Ехать в одиночестве Миша не хотел. Ему нужен был компаньон, чтобы было с кем делиться дорожными впечатлениями и расходами на бензин.

Компаньоном стал тот самый бухгалтер, который уехал из Бобруйска "в связи с представившейся возможностью". Его звали Сёма Шапиро. Они познакомились вовремя долгих ожиданий приёма в Хиасе. Сёма понравился Мише. Это был немногословный мужчина-холостяк лет сорока, с насмешливыми глазами и мягкой, улыбкой, который всегда со всем охотно соглашался. Так же, как Миша, он уже прошёл все необходимые процедуры, установленные Хиасом, и теперь они оба были свободны до того момента, когда их отправят по назначению. Это ожидалось не раньше, чем через две недели. В отличие от Миши, Сёма Шапиро направлялся не в Нью-Йорк, а в Чикаго.

24

Несколько дней они готовились к путешествию — изучали карты, выбирали маршрут, запасались бутербродами и водой. Денег на рестораны и гостиницы у них не было. Спать предполагалось в машине, максимально откинув сиденья. Машину в целях безопасности решили ставить на ночь в кемпинге, коих в Италии, как выяснилось, было более чем достаточно.

В первый день путешествия они достигли Пизы и с восторгом воочию убедились в существовании знаменитой, с детства известной по картинкам, "падающей башни". За небольшую плату они смогли подняться на самый её верх и побродить по плоской, пугающе наклонённой крыше. Их удивляло то, что на башню, которая вот-вот могла рухнуть, пускали публику.

Вечером Миша и Сёма съели свои бутерброды с колбасой и отправились на ночёвку в кемпинг, который находился где-то между Пизой и Флоренцией. На въезде в кемпинг в сторожевой будке за окошком сидел скучающий молодой человек с серьгой в ухе, которому Миша протянул две тысячи лир — положенную плату за один день стоянки. Но тот деньги брать не стал, а сказал только:

— Пасапорте.

Ничего похожего на паспорт ни у Миши, ни у его компаньона на было. Советский паспорт вместе с гражданством у предателей родины, уезжавших в Израиль, отбирали, за что надо было платить приличную сумму размером примерно в три Мишиных месячных зарплаты. Взамен выдавалась так называемая выездная виза, то есть разрешение покинуть свою благословенную родину. Она представляла собой сложенную втрое бумажку бледно-розового цвета с фотографией Миши и текстом по-русски. Это был единственное официальное удостоверение личности, с которым Миша покинул Советский Союз, и он с готовностью предъявил его стражу кемпинга. Повертев визу в руках, страж вернул её Мише со словами:

— Но. Пасапорте пер фаворе.

Дальнейший диалог происходил по-английски, на единственном общем языке, который оба собеседника мучительно из себя выдавливали.

— У меня нет паспорта, — сказал Миша. — Это и есть мой паспорт.

— Я не понимаю, что здесь написано.

— Я могу перевести, — предложил Миша.

— Не надо. Может быть, у вас есть какой-нибудь ещё документ?

— Нет. Это хороший документ.

Миша подумал о своих водительских правах, но решил их не предъявлять, чтобы не затмевать важности выездной визы.

— Ну, хорошо, придётся зарегистрировать вас без паспорта, — сказал молодой человек со вздохом и приготовился записывать.

— Ваше имя?

— Гройсман Михаил Исаакович.

— Национальность?

— Еврей.

— Что?

— Еврей, — повторил Миша. — Джуиш.

Это был простой вопрос, и Миша за свою жизнь привык на него отвечать автоматически.

— Не понимаю, — сказал молодой человек. — Какая у вас национальность?

Очевидно, слово "Джуиш" было белым пятном в его английском словаре. Миша напрягся и, к своему удивлению, вспомнил, как это слово звучит по-итальянски.

— Израелитико, — сказал он.

Услышав это, молодой человек обрадовался чрезвычайно.

— Ага, теперь понятно! — заговорил он. — Так бы сразу и сказали. Вы из Израиля, конечно, как же я сразу не догадался.

Он повернулся к висевшей у него за спиной карте и стал тыкать пальцем в Израиль, приговаривая:

— Вот вы откуда! Из Израиля! Я очень люблю Израиль!

— Нет, — сказал Миша. — Я не из Израиля.

Молодой человек оторопел

— Погодите, — сказал он, уняв приступ радости. — Вы сами только что сказали, что вы Израелитико.

— Да, — с достоинством отвечал Миша. — Я Израелитико. Джуиш. Но я не из Израиля.

— Ничего не понимаю. — Молодой человек начал раздражаться. — В какой стране вы родились?

— В Советском Союзе. В России.

— Ну, так бы и сказали. Значит вы русский!

— Нет, — сказал Миша, которого впервые в жизни назвали русским. — Я не русский. Я еврей. Израелитико, по-вашему.

— Послушайте, — сказал молодой человек, и в голосе его звучала мольба. — Я, например, родился в Милане. Значит, я итальянец, правильно? Мой друг Назри родился в Ливане, значит, он Ливанец. А где вы родились?

— В Москве.

— В какой стране Москва?

— В Советском Союзе.

— Значит вы русский, правильно?

Миша тоже начал раздражаться, не понимая, чего от него хочет этот глупый итальянец. Он сказал, непроизвольно повышая тон:

— Сколько можно объяснять! Я же сказал, что я не русский. Я еврей.

Тут неожиданно вмешался тихий, неразговорчивый Сёма, который до сих пор молчал.

— Эй, начальник, послушай, чего тут не понятного! — закричал он по-русски. — Тебе же человеческим языком объясняют, что мы евреи. Ты что, живого еврея не видел?

Молодой человек на несколько секунд замолчал, остолбенело раскрыв рот. Потом сказал "моменто" и стал куда-то звонить по телефону. Говорил он долго и громко, возбуждённо жестикулируя. Потом положил трубку и сказал:

— Мой босс не велел пускать вас в кемпинг. Он думает, что вы террористы. Гудбай. Аривидерчи.

Он захлопнул окошко.

…Ночевать пришлось на обочине, а точнее — на полянке, примыкавшей к дороге. Выспаться или, хотя бы, просто вздремнуть не удалось. Всю ночь Миша ворочался, пытаясь вписать своё тело в форму откинутого сиденья, и безуспешно отбивался от комаров. Утром оба согласились на этом закончить путешествие.

25

До возвращения в Рим впереди оставался целый день, и они решили заехать во Флоренцию — просто чтобы "отметиться". Не останавливаясь, они проехали по городу, потом стремительно пробежали по галереям Уффици и Питти, потратив на каждую не более получаса. И, конечно, они не могли упустить возможности посмотреть на подлинного Давида, создание бессмертного Микеланджело, выставленного в галерее Академии. У подножия Давида они увидели группу советских туристов и задержались, чтобы послушать их русскоязычного гида. Он рассказывал не столько о творении гениального художника, сколько о той немыслимой буре эмоций, которые вызывал Давид. И даже не столько он сам, сколько его детородный орган, изваянный с предельной реальностью, достойной великого мастера.

Эта часть тела, в которой ни Миша, ни Микеланджело не видели ничего предосудительного, оказывается возмущала определённую категорию женщин. Они считали её (скорее, его) оскорблением всех женщин планеты. Он вызывал негодование и нескончаемый поток письменных протестов, петиций и угроз. На Давида требовали надеть брюки или хотя бы трусы. Или, на крайний случай, заклеить это безобразие традиционным фиговым листком. Все протесты и петиции разбивались о непреклонный мраморный фаллос.

Гид рассказал историю о двух пламенных феминистках, которые от протеста перешли к активным действиям. Они притащили лестницу, прислонили её к Давиду, и одна из них взобралась наверх, к самому фаллосу, с молотком и зубилом, чтобы навсегда избавить человечество от этой непристойности. Как рассказывал гид, лестница зашаталась, героическая феминистка уронила молоток на ногу своей комрадши, а вслед за ней полетела сама, сломав правую руку, которой намеревалась отколоть гадкое оскорбление.

Миша обратил внимание на странную реакцию, которую эта история вызвала у советских туристов. Они не смеялись и даже не улыбались. Их лица оставались серьёзными, с печатью строгой дисциплины. Миша и Сёма, наоборот, расхохотались, и Миша громко сказал:

— Допрыгалась, родимая. Туда ей и дорога.

Услыхав русскую речь, туристы разом обернулись и в их глазах замелькал испуг. Не сговариваясь, вся группа быстро пошла прочь, не обращая внимания на гида, который бросился за ними вдогонку. Миша понял, что это, очевидно, была делегация каких-нибудь депутатов верховного совета или заслуженных учителей, членам которой категорически запрещалось вступать в контакты за пределами Советского Союза, а тем более в капиталистической стране, где человек, говорящий по-русски, считался врагом и провокатором.

…Домой в Рим возвращались не спеша и не самым коротким путём, избегая платных дорог. Сёма не водил машину, поэтому его искренне восхищало Мишино шофёрское мастерство. Мише, в свою очередь льстило признание его заслуг.

— Сёма, — говорил он тоном эксперта, когда дорога шла под уклон, — смотри, как надо экономить бензин.

Он переводил рычаг коробки передач в нейтральное положение, выключал двигатель, и машина беззвучно катилась под гору. Когда она разгонялась чрезмерно, Миша притормаживал. У подножия горы он включал зажигание, ставил четвёртую передачу и плавно отпускал сцепление. Машина заводилась, и путь продолжался под аплодисменты Сёмы. Дорога была холмистая, пологие спуски порой тянулись на два-три километра, так что экономия бензина выглядела впечатляюще.

На очередном таком спуске с горы, когда скорость перевалила за сто километров в час, а конца склона ещё не было видно, Миша притормозил. Точнее, он хотел притормозить, но педаль тормоза под его ногой безвольно провалилась. Тормоз более не существовал. Миша почувствовал, как его спина покрылась холодным потом.

— Ты что-то чересчур разогнался, — заметил наблюдательный Сёма.

Миша не ответил. Несколько секунд он лихорадочно пытался сообразить, что делать, затем трясущейся рукой с усилием воткнул четвёртую скорость. Машина дёрнулась, взвыла и пошла немного медленнее. Перейти далее на более низкую передачу при такой скорости оказалось невозможным. При каждой попытке двигатель выл, скрежетал и, казалось, вот-вот развалится. От сцепления пошёл запах дыма. Машина продолжала бесконтрольно катиться под гору. Впереди показался перекрёсток со светофором. Свет был красным, и по главной, поперечной дороге нёсся плотный поток машин, в основном, гигантских грузовиков. Миша понял, что до смерти оставались считанные секунды.

— Что ты делаешь! Остановись! — закричал Сёма!

Машина продолжала катиться, и до перекрёстка оставалось уже не больше двадцати метров.

— Миша, стой! — истерически вопил Сёма.

В последний момент Миша увидел дерево, растущее рядом с дорогой. Это был шанс на выживание, и он, зажмурившись, крутанул руль вправо…

…Скорая помощь в сопровождении полиции прибыла с такой скоростью, словно они специально стояли поблизости в ожидании аварии. Сёма был без сознания, но серьёзных, внешне заметных увечий на нём не усматривалось. Миша ударился грудью о руль, был в сознании, но в состоянии шока, и плохо понимал, что происходит и что за люди хлопочут над ним и над Сёмой. Обоих отвезли в больницу в Риме. Сёма вскоре очнулся, застонал от боли, и его начало рвать. Миша постепенно пришёл в себя. Врач, говоривший по-английски, объяснил Мише, что произошло и что он счастливчик — отделался легкими ушибами, никаких серьёзных травм. Грудь поболит и пройдёт, главное — рёбра целы. Часа через три его отпустят домой. У Сёмы дело обстоит хуже — сильное сотрясение мозга, два перелома, вывих плеча. Его придётся оставить в больнице на несколько дней.

26

…Утром, едва проснувшись, Миша помчался в больницу. Сёма лежал в кровати неподвижно, как кукла. Его голова и правая рука были забинтованы, и весь он был опутан какими-то трубками и проводами. Он улыбался.

— Привет, Сёма! — сказал Миша. — Как дела?

— Прекрасно, — отвечал Сёма. Голос у него был слабый, и он время от времени морщился от боли. — Я ничего не помню, но мне рассказали, что случилось.

— Что же тебе рассказали?

— Что нашу машину занесло, и мы ударились об дерево.

— Хорошо, давай считать, что так оно и было. А тебе рассказали, что стало с машиной?

— Ничего.

— Как ничего?

— А так. Ничего от неё не осталось. Всмятку.

— А как ты себя чувствуешь?

— Замечательно, — сказал Сёма, застонав. — У меня сотрясение мозга. Это хорошая новость: значит, есть, чему сотрясаться.

— Чудесно, — согласился Миша. — Чем ещё можешь похвастать?

— Тем, что мой итальянский значительно улучшился. Теперь я знаю, как по-итальянски будет "клизма".

— Как?

— Клизма.

Пришла медсестра и что-то долго объясняла. По её извиняющемуся тону можно было догадался, что наступило время делать Сёме какие-то процедуры или тесты, и, значит, Мише пора освободить палату.

— Подожди, — сказал Сёма. — Скажи, как там дерево?

— Не понимаю. Какое дерево? — участливо спросил Миша, решив, что его друг всё ещё не оправился от сильного сотрясения и слегка заговаривается.

— То самое дерево. Мы его не сильно повредили?

— Дерево в порядке, — сказал Миша, наконец, поняв, о чём идёт речь. — Ты лучше беспокойся о своих мозгах.

— Ты что, не понимаешь? Это дерево спасло мне жизнь. Тебе тоже. Мы должны быть благодарны ему. Поливать и удобрять его каждый день.

Через два дня Сёму выписали. Он вернулся в свою комнату в Остии вполне здоровым, сохранившим память и чувство юмора. Его правая рука от плеча до запястья была забинтована.

Новость о Мишиной аварии достигла Хиаса. Вспыхнул скандал. В офис Хиаса зачастили полицейские и какие-то гражданские лица в хорошо сшитых костюмах и при галстуках. Расследование шло сразу по трём направлениям. Во-первых, это была машина, нигде не зарегистрированная, не застрахованная, не имеющая законного владельца и вообще непонятно как попавшая в Италию, то есть, попросту говоря, ворованная. Во-вторых — сам Миша, заявлявший себя хозяином машины, но при этом не имевший ни одного документа, подтверждавшего это заявление.

И, наконец, третье и самое ужасное: выяснилось, что Миша — человек без гражданства, без визы и без права проживания в Италии. Ладно, если бы только Миша, но за ним тянулся шлейф из сотен таких же, как он, нелегальных советских беженцев, поселившихся в Риме, в Остии и в Ладисполе. Всех их незаконно покрывал и содержал Хиас. Итальянские власти требовали немедленной высылки всей этой подковёрной шушеры, создававшей аварии на дорогах и перегружавших больницы. Для Хиаса это было бы катастрофой. Пришлось привлечь к помощи влиятельных общественных деятелей и политиков самого высокого уровня. В конце концов, при содействии двух американских конгрессменов, конфликт был улажен. Итальянские власти закрыли глаза на незаконных жителей.

После этого инцидента Хиас категорически запретил своим бестолковым клиентам покупать машины. На клиентов это не произвело впечатления; они привыкли жить в мире строгих правил и категорических запретов, которые существовали для того, чтобы их игнорировать. Те, кто умел водить, продолжали тайком от Хиаса покупать битые, изъезженные машины. Но Мишу это уже не интересовало.

Он попытался предъявить иск Лёвке Зайдману, всучившему ему негодную машину. Продавец должен отвечать за свой товар, считал Миша. Лёвка не разделял этого постулата. Разговор начался в дружеских тонах.

— Послушай, Лёвка, — говорил Миша, — я заплатил тебе двести долларов, почти всё, что у меня было. За такие деньги я ожидал получить хорошую, исправную машину. — Я тебе продал замечательный автомобиль, — хвастливо парировал Лёвка. — И всего за полцены. Ты должен сказать мне "спасибо".

— За что? За машину без тормозов?

— А ты что, хотел за двести долларов с тормозами?

— Сволочь ты, Лёвка! А ещё друг…

Разговор становился всё громче, потом перешёл в крик, и на этом закончился. Больше они никогда не встречались.

Неделю спустя, в Хиасе Мише объявили, что для него получена виза на въезд в США в качестве политического беженца, по-английски refugee. Так Миша впервые услыхал это магическое слово, которое стало прилагаться к его имени в следующие несколько лет. Но имя уже было другим…

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ТЕПЕРЬ

27

Когда-то я лично знал Майка, правда не очень близко. По установившейся в России классификации, он не укладывался в понятия "друг" или даже "приятель". Скорее, просто знакомый. Это был среднего роста и средней комплекции шатен с оттенком в рыжину, с крупным носом и припухлыми губами, по которым легко угадывалась его этническая принадлежность. Лицо его обрамляла аккуратно подстриженная бородка с проблесками седины.

Мне он запомнился одной странностью, которая заключалась в отсутствии странностей. Вообще, людей без странностей не бывает. Или, скажем, почти не бывает. Те, которые попадаются, — это самая скучная публика. Я знал таких. Они, как правило, славные и вполне достойные люди. Они не глупы и не умны. Они просто банальны. Их суждения всегда верны, поскольку не выходят за пределы избитых истин. Их привязанности и неприязни наполнены эмоциями, но эти эмоции тоже банальны, словно взяты из книги кулинарных рецептов. Общение с таким человеком, при всём уважении к нему и признании его заслуг, нагнетает скуку.

Рискуя навлечь на себя ваше решительное несогласие, дорогой читатель, я также утверждаю, что людей, попадающих под определение умных и глупых, вообще не бывает. Самый умный, по общепринятым представлениям, человек может иногда поразить вас своей беспросветной глупостью, в зависимости от обстоятельств или от темы дискуссии, или даже от его сиюминутного настроения. В то же время, человек, которого вы всю жизнь снисходительно считали недалёким и глуповатым, может, при ближайшем рассмотрении, оказаться наделённым простой житейской мудростью, которая ставит его выше самых умных людей вашего круга.

Впрочем, все эти измышления не имеют никакого отношения к жизнеописанию героя, в которое погрузился ваш покорный слуга.

Вернувшись в Москву, Майк нашел на столе своего офиса бумажку с номером телефона и короткой припиской рукой секретарши Даши: "Просил позвонить". Имени предполагаемого абонента не было указано. Майк попытался допросить Дашу, показав ей записку:

— Кто это такой?

— Откуда я знаю? — обиделась Даша. — Какой-то мужчина. Хотел вас видеть, но вы были на Сахалине.

— Он себя назвал?

— Нет.

— А вы спросили, кто он такой?

— Чего это я буду спрашивать?

Майк понял, что хотел от Даши слишком многого. В её обязанности не входило идентифицировать посетителей, а только спрашивать "Вы к кому?" и объяснять, как туда пройти.

На звонок ответил мужской голос. Майк представился и спросил, по какому поводу господин хочет с ним говорить.

— Моя фамилия Савельев, — отвечал незнакомец. — Вы когда-то знали мою маму. Её звали Алла, и она…

Майк вздрогнул. Если Алла его не обманывала, он сейчас говорил со своим сыном. С тех пор, как он получил её письмо, его не покидала мысль о том, что где-то, совсем недалеко, живёт человек, в котором течёт его кровь и гнездятся его гены. Ему мучительно хотелось с ним познакомиться или хотя бы взглянуть на него, но Алла просила не вступать с ним в контакт. И вот этот человек сам нашёл его. Зачем? Может быть, на самом деле Алла всё ему рассказала, и он знает секрет своего происхождения?

— Пожалуйста, извините, что я вас беспокою, — продолжал незнакомец. — Мне мамина подруга Наталья Сергеевна сказала, как вас можно найти. Я заходил к вам в офис, но вас не было. Я хотел… извините, не знаю как вас называть… Михаил… а как по отчеству?

— У нас нет отчеств. Называйте меня Майкл.

Про себя он подумал: "Называй меня папа" и мысленно улыбнулся своему неожиданному титулу. Вслух он добавил:

— А вас как — Валерий?

— Правильно. Это вам Наталья Сергеевна сказала?

— Конечно. Чем могу вам служить?

— Понимаете… — Валерий замялся, и Майку показалось, что он придаёт важное значение этому разговору. — Мне мама много о вас рассказывала…

— Подождите, Валерий, — сказал Майк. — Вы явно искали меня с какой-то целью. Что ваша мама рассказывала обо мне?

— Ничего особенного. Что вы работали в одном институте. И что вы уехали из Советского Союза, когда ещё никто не уезжал. И что живёте в Америке.

— И всё?

— Ну да. А что ещё? Как я понял, вы не были очень близкими друзьями. Она говорила о вас, потому что вы были единственным из её знакомых, кто в те годы эмигрировал из Союза. А вы её хорошо помните?

— Не очень, — соврал Майк. — Так что же вас ко мне привело?

Наступила пауза, словно Валерий не знал и пытался решить, как ответить на вопрос. Наконец он сказал:

— Это не телефонный разговор. Мы можем встретиться?

— Ну… хорошо. Если вам удобно, давайте завтра в шесть часов в ресторане "Фантазия". Приглашаю на обед.

28

…Майк пришёл в ресторан точно в назначенное время. Валерий уже ждал его за столиком, нервно оглядываясь по сторонам. На нём была тёмно-зелёная велюровая шляпа — условный знак, по которому Майк должен был его узнать. Но шляпа была не нужна. Майк увидел себя самого, помолодевшего лет на тридцать. Это была ожившая фотография его молодости. Те же слегка припухшие губы. Тот же тяжёлый нос и светло-карие глаза с постоянным затаённым выражением печали. Только он был не тёмным шатеном, как молодой Майк, а блондином как Алла. Это был шок. Майк, почувствовал, как его спина покрылась холодным потом. Усилием воли он справился с собой и, подойдя к столику, за которым сидел его сын, сумел выдавить:

— Валерий? Здравствуйте, я Майкл. Приятно познакомиться.

Валерий вскочил, как на пружине. Его рукопожатие было крепким, но рука была влажной, он явно нервничал. Они сели.

— Вы посмотрели меню? — спросил Майк, чтобы ослабить напряжение. — Знаете, это неплохой ресторан, я здесь бывал. Мне нравится их гуляш. Рыбу они тоже неплохо делают. В общем, смотрите сами.

При этом он неотрывно разглядывал своего собеседника, всё больше поражаясь тому, как природа смогла с такой точностью воспроизвести его портрет. Валерий, наоборот, смотрел в меню или просто в стол, изредка мельком вскидывая взгляд на Майка. Их сходства он не замечал, да этого сходства уже давно не было. Оно было безжалостно стёрто временем, а вдобавок скрыто растительностью на лице Майка.

Они заказали еду, причём Валерий, подождав, пока Майк это сделает, заказал в точности то же самое: салат из свежих помидоров с авокадо, венгерский гуляш с лапшой и диетическую кока-колу.

— Ну что ж, — сказал Майк, беря инициативу в свои руки, — расскажите о себе. У вас есть семья? Дети?

— Семьи нет, — отвечал Валерий извиняющимся тоном, словно он был в чём-то повинен. — Детей тоже нет. Я был женат, но мы развелись несколько лет назад.

— Где вы работаете?

— Я нигде не работаю. Полгода назад я потерял работу и с тех пор безуспешно её ищу. Меня никто не берёт.

— Почему?

— Неважно. Я не хочу об этом говорить.

— Ну, хорошо. Тогда расскажите, что вас ко мне привело.

Валерий долго молчал, глядя в какую-то невидимую точку перед собой. Наконец, он поднял голову и заговорил, снизив тон и делая частые продолжительные паузы.

— Майкл, я вам чужой человек, и вы мне тоже. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя чем-то обязанным. Моя мама всегда говорила о вас с теплотой. Иногда мне даже начинало казаться, что вы были ей больше, чем просто знакомый. Но это моя фантазия. Она очень любила папу, и когда его не стало, это было для неё буквально концом жизни. После его смерти она никогда не заводила романов…

Он замолк, и на этот раз пауза была дольше обычной. Майк терпеливо слушал, всё ещё пытаясь разгадать, кому и для чего была адресована эта исповедь. Словно уловив нетерпение собеседника, Валерий сказал;

— Простите, я отвлёкся. Вам, наверное, уже наскучила моя история. Я скажу, для чего я попросил вас о встрече. Вы американец, правильно?

Майк кивнул.

— У меня нет и никогда не было ни одного знакомого американца, вы единственный. Я надеюсь, что всё, о чём мы сейчас говорим, останется между нами. Я могу на это рассчитывать?

— Конечно.

— Я буду откровенен, — продолжал Валерий. — Я не хочу жить в России. Я готов сбежать из этой страны куда угодно, хоть на Луну, но, по правде говоря, моей мечтой всегда была Америка. И теперь, узнав о вас, я подумал, что вы… может быть… в память о маме, сможете мне чем-то помочь, хотя бы советом. Ведь когда-то вы прошли через процедуру эмиграции, и вам знаком этот путь. А я понятия не имею, как к этому подступиться.

Майк растерялся. Это был совершенно неожиданный поворот дела, и он не знал, как реагировать. Первое, что пришло ему в голову — уж не провокация ли это? Он вспомнил предостережение Джима Гордона: "Здесь очень много подводных камней". Но зачем и кому нужно его провоцировать? Нет, это маловероятно. Хотя… На всякий случай надо быть осторожным.

Валерий продолжал говорить, всё так же вполголоса, без интонаций. О том, как он пытался обратиться в американское посольство, но его туда не пустили, и как он потом думал об Израиле, куда переехали многие его друзья, но чтобы туда иммигрировать, надо быть хоть немного евреем, а у него ни с какой стороны нет ни капли еврейской крови, и как думал о том, чтобы поехать в любую западную страну в качестве туриста и попросить там политическое убежище, но это рискованно, никогда не знаешь — вдруг выдадут обратно в распоряжение российских властей, да, кроме того, не позволяет его финансовое положение, особенно сейчас, когда он уже полгода без работы…

Майк слушал, пытаясь понять, на что рассчитывает этот посторонний человек, который не знает, что он говорит со своим отцом. И чем он может — и хочет ли — помочь этому незнакомцу. Что-то подозрительное крылось в его страстном неприятии страны, где он родился и вырос, и за пределами которой никогда не был.

— Скажите, Валерий, — спросил Майк, заранее зная ответ на вопрос, — сколько вам лет?

— Тридцать шесть.

— Значит у вас довольно большой инженерный опыт, правильно?

— Десять лет.

— Почему же, всё-таки, вас никто не берёт на работу?

— Я не хотел об этом говорить, — сказал Валерий, помедлив, — но раз уж вы спросили… хорошо, я расскажу. Я попал в чёрный список. Полгода назад я подписал письмо в защиту одного человека, правозащитника. Не хочу называть его имени, да оно вам всё равно ничего не скажет. Я не имел и не имею никакого отношения к его деятельности и вообще к политике. Но этот человек — мой старый друг, ещё со школьных времён. Я не мог не заступиться за него. Моя подпись не помогла, так же, как сотни, если не тысячи других подписей. Ему дали пять лет, хотя, боюсь, он этим не отделается. А меня начали таскать. Иногда "приглашали" на Лубянку, иногда просили зайти в какой-нибудь номер какой-нибудь гостиницы. Всё расспрашивали про моего несчастного друга, выясняли детали его жизни, его интересы, его знакомства. Кстати, я не имею права никому об этом рассказывать. С меня расписку взяли. Так что я вас прошу… пожалуйста…

— Я понимаю, — заверил Майк. — Можете не беспокоиться.

Они замолчали. Подали еду, и они так же молча принялись за трапезу, каждый глядя в свою тарелку. Майк снова и снова мучительно переосмысливал услышанное. Ему хотелось помочь этому человеку, но он понятия не имел, что он может сделать, да и нужно ли ему, иностранцу, впутываться в эту ситуацию. Наконец, он сказал:

— Валерий, я вам искренне сочувствую. Но, честно говоря, не вижу, как я могу помочь. Надо подумать. Пока что, единственное, что я могу предложить, учитывая ваши материальные затруднения, — помочь деньгами. Много, сами понимаете, я дать не могу, но…

— Что вы, что вы, ни в коем случае! — почти закричал Валерий.

Лицо его порозовело, и в глазах вместо прежнего выражения печали появился какой-то блеск — то ли злобы, то ли отчаяния.

— Вы меня не поняли, — продолжал он, и голос его дрожал. — Я пришёл к вам не за деньгами, а просить помочь, просто по-человечески помочь. Неужели это правда, что американцы всё меряют на деньги? Я жалею, что обратился к вам. Извините, что побеспокоил. Единственная к вам просьба — пожалуйста, не говорите никому о нашей встрече.

Майк растерялся. Он снова осознал, что находится за границей, в другой культуре, где многие понятия и поступки трактуются не так, как ему казалось естественным и логичным. Он сказал как можно мягче:

— Валерий, подождите, не горячитесь. Если я сказал что-то обидное, то я прошу прощения. Поймите, что я из другой страны, и у нас деньги не считаются чем-то грязным. У нас это нормально — помогать… э-э… людям, которые нуждаются в материальной помощи.

Он чуть не сказал "помогать бедным", но вовремя осёкся. Иди знай, на что могут обидеться эти люди с врождённым или, скорее социально выработанным комплексом неполноценности. И, видя, что Валерий немного успокоился, добавил:

— Я постараюсь вам помочь с иммиграцией в Америку. Пока что, я не знаю как. Мне надо подумать и узнать, что можно сделать. Я свами свяжусь.

29

Снова потекли будние дни, заполненные работой и периодическими звонками жене в Нью-Джерси. Эти звонки становились всё реже. Разговаривать было не о чем — обычный обмен ничего не значащей информацией, вроде "Как дела?" — "Всё так же" — "Какие новости?" — "Слава Богу, никаких" и далее в том же духе. Работа шла гладко. Из компании Плотникова периодически, примерно раз в неделю присылали расчёты, чертежи и вопросы, требовавшие разъяснения.

Однажды, к тому времени, когда уровень готовности проекта достиг примерно половины, очередной еженедельный пакет не пришёл. Майк не придал этому значения, задержки бывали и раньше. Но когда, по прошествии ещё одной недели, ожидаемый отчёт опять не появился у него на столе, Майк забеспокоился и позвонил Плотникову. Тот ответил не сразу и как-то неохотно.

— Привет, Миша, я как раз хотел тебе звонить, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то похожее на смущение. — Нам надо поговорить.

— Ну что ж, говори, если надо, — отвечал Майк, которому это вступление определённо не понравилось.

— Только не по телефону. С тобой хочет познакомиться мой напарник.

— Твой хозяин, что ли?

— Называй как хочешь. Ты можешь быть у меня в офисе в четверг в четверть второго?

Судя по тому, с какой точностью было назначено время встречи, Майк понял, что ему предстоит познакомиться с человеком, который ценит время, привык к беспрекословному подчинению и, похоже, являлся реальным владельцем фирмы Плотникова.

…Человек этот оказался смуглым, полноватым брюнетом, на вид то ли восточного, то ли кавказского происхождения. Рядом с ним сидел толстый блондин с неподвижным лицом цвета спелого граната.

— Миша, познакомься, — торопливо заговорил Плотников. — Это Бархат Иванович. А это его помощник Марат.

— Очень приятно, — сказал Майк. — Я Майкл Гросс из Нью-Йорка. Мы с господином Плотниковым когда-то…

— Я всё про вас знаю, — перебил Бархат Иванович и, не улыбаясь, протянул Майку руку. По-русски он говорил чисто, без тени акцента. — Спасибо, что вы выбрали нашу компанию для своего проекта. Вы довольны нашей работой?

— Да, вполне.

— У вас есть какие-нибудь претензии к качеству нашей работы или срокам её продвижения?

— Да нет, спасибо, пока никаких, — сказал Майк, всё ещё пытаясь понять, зачем его вызвал Бархат Иванович.

Он посмотрел на Плотникова, но тот безучастно перебирал какие-то бумажки, всем видом показывая, что не имеет отношения к разговору.

— Претензий нет, это хорошо, — одобрил Бархат Иванович. – Значит, мы договоримся. К сожалению, Борис Михайлович ошибся, когда назначал вам цену за проект. Цена должна быть в два раза выше.

— Что?

— То, что вы слышали. Ваш проект стоит вдвое больше того, что с вас попросил Борис Михайлович. Вам придётся доплатить разницу.

— Погодите, — сказал Майк, стараясь осмыслить услышанное. — Я заплатил столько, сколько вы попросили. Хотя, честно говоря, это уже слишком высокая цена. В Америке за такой проект…

— Вы не в Америке, — перебил его Бархат Иванович. — У вас свои порядки, у нас свои. Если хотите, чтобы мы продолжали работать над вашим проектом, вы должны заплатить нам ещё столько же, сколько заплатили. Деньги вперёд.

Он грузно поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен. Майк продолжал сидеть, ошарашенный неожиданным заявлением своего исполнителя.

— Одну минуточку, — сказал он. — У нас с вашей фирмой контракт, подписанный вашим генеральным директором. Там всё оговорено — состав проекта, сроки его выполнения, цена…

Он посмотрел на Плотникова, который по-прежнему молчал, безучастно уставившись в стол. Вид его был жалок, он как будто уменьшился в размере.

— А-а, контракт, — сказал Бархат Иванович с иронией, больше похожей на брезгливость. — Ну, если для вас это так важно, мы можем написать другой контракт. Бумаги у нас достаточно. Правильно, Марат?

Красномордый Марат молча кивнул, не проявляя эмоций.

— Послушайте, — взмолился Майк, — я не распоряжаюсь бюджетом. Это не мои деньги. Все расходы утверждает заказчик, и я не могу менять стоимость проекта после того, как он её утвердил.

— Это ваша проблема, вы её и решайте. Подумайте, поговорите с вашим заказчиком. Я вам не советую отказываться от моего предложения, можете навлечь на себя неприятности. Позвоните Борису Михалычу, когда будете готовы принести бабло.

— Что такое бабло?

— Борис Михалыч вам объяснит. — Бархат Иванович засмеялся. — Всего хорошего. Приятно было познакомиться.

Майк вышел на улицу, плохо соображая и мучительно пытаясь осмыслить происходящее. Для него понятия "контракт" или "договор" были если не священными, то, по крайней мере, носили характер закона, чего-то почётного и неприкасаемого. Он слышал, что в старые времена в Америке, а может быть и в других странах деловые люди не писали никаких контрактов. Словесное соглашение и рукопожатие были достаточной гарантией соблюдения договора. Времена менялись, моральные скрепы подгнивали, и появилась необходимость в бумажных гарантиях с подписями и печатями. Это стало нормой, обеспечивающей выполнения взаимных обязательств. Но, оказывается, не в той стране, где вырос и где теперь волею судеб оказался Майк.

Его первым позывом было позвонить Джеймсу, объяснить ситуацию и… и что дальше? У него язык не повернётся попросить заказчика заплатить двойную цену после того, как контракт был подписан. А что ещё он может предложить? И даже если Джеймс заплатит, где гарантия, что замечательный Бархат Иванович на этом остановится? Положение выглядело катастрофическим.

30

Два дня Майк не выходил из дома. Он лежал на диване, глядя в потолок и пытаясь придумать выход из тупика, в который он сам себя загнал, связавшись с Плотниковым. Выхода не предвиделось. Единственное, что оставалось — бросить всё, сбежать из России и с позором уволиться с работы.

На третий день он пришёл в офис и нашёл у себя на столе записку от Валерия: "Г-н Гросс, извините за беспокойство. Нам надо встретиться. Я не хочу звонить вам и прошу вас не звонить мне. Я буду каждый день с пяти до шести прогуливаться по Гоголевскому бульвару примерно в ста метрах от памятника Гоголю. Пожалуйста, постарайтесь найти меня там". Майк перечитал записку и пожал плечами. Это звучало, как выдержка из дешёвого шпионского романа. Со времени встречи с Валерием прошло около двух недель. Майк не забыл о своём обещании, но всё это время ему было не до Валерия.

По дороге домой Майк прошёлся по Гоголевскому бульвару и вскоре увидел Валерия. Они сели на свободную скамейку. Не переставая тревожно оглядываться по сторонам, Валерий заговорил вполголоса:

— Мистер Гросс, помните, я говорил вам, что меня стали таскать? Так вот, последний раз они стали расспрашивать про вас. Нам, говорят, известно, что вы встречались с иностранным гражданином по имени Майкл Гросс. Откуда вы его знаете? О чём вы говорили? Ну, и далее в том же духе.

— Зачем это им нужно знать?

— Откуда я знаю? Они всё хотят знать.

— Валерий, я не понимаю, почему вас это беспокоит. Я нахожусь здесь совершенно легально, занимаюсь своим делом, политики не касаюсь.

— Мистер Гросс…

— Майкл.

— Майкл, поймите, дело не в вас, а во мне. Я у них в чёрном списке, а значит любой человек, с которым я вступаю в контакт, у них автоматически попадает под подозрение. Я уже жалею, что вовлёк вас в эту историю.

— Послушайте, Валерий, — сказал Майк, пытаясь успокоить собеседника, — вы ни в чём не виноваты, и мне ничего не грозит. Что вы сказали этому… чекисту, что ли… ну, тому, кто вас допрашивал? Вы сказали ему зачем мы встречались?

— Сказал, что хотел с вами познакомиться, потому что вы знали мою маму.

— А про то, что вы хотите иммигрировать в Америку и просите меня помочь?

— Нет, этого я им не говорил.

— А про то, что вас нигде не берут на работу?

— Про это я тоже не говорил. Это они и так знают.

— Ну, вот и хорошо, — сказал Майк. — Кстати, о работе. У нас с вами близкие специальности. Вы знаете фирму под названием "Шторм-проект?"

— Конечно, знаю. Этой фирмой владеет известный человек, Бархат Бархатов. Он много чем владеет. Один из самых богатых людей.

— Что ещё вы про него знаете?

— Это страшный человек, в прошлом гебешник. У него очень крепкие связи, как мы говорим, "крыша" на самом верху. Это помогает ему пожирать другие фирмы, у которых такой крыши нет. С ним лучше не связываться. Ходят слухи, что за ним тянутся какие-то нераскрытые мокрые дела. Почему вы про него спрашиваете? Вы его знаете по работе?

— Да, к сожалению, — неохотно сказал Майк. — Но это неважно.

Они замолчали. Сгущались сумерки, над Гоголевским бульваром повеяло прохладой. Поток гуляющих редел и замедлялся, словно слабела и успокаивалась какая-то пружина, заводившая бульвар с утра на весь день. Стало слышно неуверенное чириканье редких, чёрных от городской копоти воробьёв. Майк сказал:

— Валерий, я вам должен кое-что объяснить. Я думаю… я могу с вами на "ты"? Я, всё-таки, намного старше, вы мне как бы в сыновья годитесь…

— Конечно, конечно, — торопливо заверил Валерий.

— Так вот. Возможно, мне скоро придётся прервать свою работу и вернуться домой. Но я не забыл о своём обещании помочь… точнее, попытаться помочь тебе уехать из этой страны, а главное, получить право на постоянное жительство в Америке или где-нибудь ещё. Я правильно тебя понял?

Валерий кивнул.

— Насчёт Америки не обещаю. Тут я пока бессилен. Но как ты относишься к идее переселения в Израиль?

— Мы с вами говорили об этом, — сказал Валерий. — В Израиле у меня много друзей. Я с ними поддерживаю связь по Скайпу, некоторые приезжали сюда с визитом. Они все любят Израиль. Но мне это не светит. Я не могу получить израильское гражданство или право на жительство, они узнавали. Для этого надо быть евреем хотя бы на половину или даже на четверть.

— Ну, хорошо. А просто с визитом или как турист ты можешь туда поехать? Тебе требуется виза в Израиль?

— Нет. В Израиль и в Турцию мы можем ездить без визы.

— Паспорт у тебя есть?

— Нет. Но, если надо, загранпаспорт можно получить недели за две.

Майку показалось странным выражение "загранпаспорт", в расшифровке "заграничный паспорт". Звучало, как "масляное масло". Потом он вспомнил, что в его время в Советском Союзе просто "паспорт" не имел никакого отношения к путешествиям заграницу. Это было то, что в Америке сокращённо называют "ID" — удостоверение личности. Советские граждане обязаны были носить паспорт при себе и предъявлять представителю власти по первому требованию. То, что в цивилизованных странах называлось паспортом, здесь носило важный, многозначительный титул с приставкой "загран".

— Тогда слушай и не задавай вопросов, — сказал Майк. — Запасись загранпаспортом и терпением. Жди моих распоряжений. Может быть, тебе придётся полететь в Израиль, когда у меня будет время туда приехать и встретиться с тобой. Там посмотрим, что можно будет сделать. Вопросы есть?

— Вы же сказали, чтобы я не задавал вопросов.

Майк рассмеялся и похлопал Валерия по плечу.

— Правильно, молодец. Сообщи мне, когда получишь загранпаспорт. Связь будем держать по Скайпу или и-мейлу. Будь здоров.

31

Возвращаясь домой, Майк увидел человека, сидевшего на скамейке во дворе перед домом. При виде Майка человек поднялся, пошёл ему навстречу и, подойдя вплотную, сказал на ломаном английском:

— Excuse me, please. Are you mister Gross?

— Да, я Майкл Гросс, — отвечал Майк по-русски. — Чем могу служить?

— Я вас надолго не задержу, — сказал незнакомец, охотно переходя на русский. — Мы можем присесть?

— Простите, с кем… э-э… имею честь?

— Я всё объясню. Давайте присядем.

Они сели на скамейку. Незнакомец, вынул из внутреннего кармана какую-то книжечку красного цвета раскрыл её на мгновенье и тут же убрал обратно.

— Меня зовут Егор Семёнович, — сказал он. — Я из правоохранительных органов. Это… вы ведь жили когда-то в Советском Союзе? … Это то, что в ваше время называлось КГБ. Говорят, что все его боялись. — Он рассмеялся. — Не знаю, правда ли это. Так или иначе, сейчас другое время. Вам нечего бояться.

— Почему вы решили, что я должен бояться?

— Нет, нет, я так не решил. Но знаете… некоторые люди почему-то считают, что нас надо опасаться. Но я вас уверяю, что вам ничего не грозит.

— Хорошо, — сказал Майк. — Так что вы от меня хотите?

— Можно я задам вам несколько вопросов?

— Пожалуйста. — Майк пожал плечами. К этому моменту он уже понял, что вопросы будут, скорее всего, касаться его отношений с Валерием. Так и оказалось.

— Вы знакомы с гражданином Савельевым Валерием Николаевичем? — спросил Егор Семёнович, проникая в Майка пронзительным взглядом светло-серых глаз.

— Знаком.

— Как давно вы знакомы?

— Не помню точно. Недели две-три.

— Что было причиной вашего знакомства?

— Я когда-то работал с его матерью.

— Кто был инициатором вашего контакта с гражданином Савельевым — вы или он?

— Я.

— Вы уверены?

— Уверен.

— Какова была цель вашего знакомства с Савельевым?

— Я же вам сказал. В прошлом я работал с его матерью, у меня с ней были близкие дружеские отношения, и мне было интересно встретиться с её сыном.

— А почему не с ней?

— Её уже нет на свете. Слушайте, уважаемый э-э…

— Егор Семёнович.

— Да-да, спасибо. Егор Семёнович, я иду с работы. Я устал и хочу скорее попасть домой. Скажите прямо, что вы от меня хотите и как долго вы собираетесь меня допрашивать?

Лицо собеседника Майка заметно изменилось. Из спокойного и почти приветливого оно стало жёстким и каким-то отстранённым. Помедлив, он сказал:

— Ваш знакомый Савельев общается с враждебными элементами, нарушителями наших законов, и мы проверяем все его контакты. Разве ваше пресловутое ФБР не делает то же самое?

— Не знаю. Я с ними не общаюсь.

— Ну, хорошо. Понимаете, господин Гройсман…

— Моя фамилия Гросс.

— Ну да, конечно. Я думал, что находясь на своей родине, вы предпочитаете называться своим настоящим именем.

Майк поднялся со скамейки.

— Извините мне пора, — сказал он. — Приятно было познакомиться.

Его собеседник тоже встал и, не подавая признаков обиды или недовольства, сказал:

— Ну что ж, всего хорошего. Я могу вам на прощанье дать совет?

— Да, конечно.

— Будьте осторожны в общении с Савельевым. Его сомнительная репутация может, не приведи Господь, вас коснуться, а это, сами понимаете…

— Я гражданин США, — сказал Майк. — И нахожусь под защитой американского законодательства. Так что, вы напрасно меня пугаете, господин…

— О, нет, нет, мистер Гросс, вы меня неправильно поняли, — поспешно перебил Майка его собеседник. — Я вас не пугаю. Уверяю вас, вы здесь в совершенной безопасности. А что касается защиты американского правительства, то тут вы ошибаетесь. Америка защищает своих граждан где угодно, но только не на территории их места рождения. Но я это — так, к слову. Спокойной ночи.

32.

После долгих колебаний, в конце концов Майк решился позвонить своему заказчику, Джеймсу Гордону и объяснить ситуацию. Проект остановился. Его исполнитель требует удвоить размер оплаты, несмотря на то что у них есть контракт. Найти другого исполнителя невозможно, да если бы и было возможно, всё равно удвоило бы цену проекта. Что делать?

Реакция Джеймса была предсказуемой, но оказалась ещё более жёсткой, чем ожидал Майк.

— Послушайте, Майкл, — сказал он, и в его голосе звучал металл. — Вы рекомендовали этого проектировщика, и я с вами согласился. Вы подписали с ним контракт, и я его утвердил, несмотря на безумную, как вы сами заметили, цену и полную плату вперёд. Чем я ещё могу вам помочь? Боюсь, что ничем. Это ваша проблема, и вам надо самому её решать. Желаю удачи. Кстати, не забывайте, что в дальнейшем нам понадобится инженерная компания для контроля за строительством.

Джеймс повесил трубку, и Майку показалось что в этот момент у него блеснула идея… Ну конечно! Как он сам об этом не подумал! Надо поговорить с Плотниковым.

— Привет, Миша! — сказал Плотников, услышав голос Майка. — Ты совсем пропал. Ну что, когда принесёшь бабло?

— Борис, нам надо поговорить, — сказал Майк, который к этому времени уже понял значение этого магического слова.

— Ну, давай поговорим.

— Слушай внимательно и постарайся понять, — сказал Майк. — Мои возможности ограничены, а мой заказчик платить двойную цену не собирается. Он вообще не понимает, как можно удваивать цену без всякой причины после того, как заключён контракт. Он взбешён и готов разорвать контракт с моей компанией, которая наняла твою фирму. А если моя компания по моей вине потеряет такую перспективную работу, а, главное, такого заказчика, меня тут же выгонят с работы…

— Ой, Миша, прости, но что я могу сделать! — заверещал Плотников.

— Слушай дальше. Жалеть меня будешь потом. На следующий этап этого проекта, то есть на период строительства наш заказчик должен нанять инженерную фирму управлять этим строительством. Это работа на несколько лет и на много миллионов долларов, то есть раз в десять дороже, чем тот проект, который вы сейчас делаете. Если сейчас мы его сорвём, то следующий большой этап нам не светит. Разумеется, вам тем более. Попробуй втолковать это своему хозяину.

Плотников долго молчал, тяжело дыша в трубку. Было ясно, что перспектива объяснения с Бархатом его не вдохновляла. Наконец, он сказал:

— Его сейчас нет в стране. Поговорю, когда вернётся. Я тебе позвоню.

Следующие несколько дней Майк провёл в тоскливом безделье, шатаясь по московским музеям и кинотеатрам. Фильмы, которые он пересмотрел за эти дни, поражали своим убожеством. Это были иностранные, главным образом голливудские фильмы, о которых он никогда не слышал, с актёрами, которых он никогда не видел. Фильмы были либо дублированы на русский, либо просто синхронно переводились голосом за кадром. И то, и другое звучало отвратительно.

Каждый день Майк ненадолго заходил в офис, проверял почту и заново разглядывал готовую часть проекта. Проект был сделан вполне грамотно, и Майку даже становилось жалко, что он будет брошен на полпути, и человеческий труд, воплощённый в чертежах и расчётах, будет отправлен на помойку.

Однажды в офис на имя Майка пришла по почте небольшая посылка, за которую Майк должен был расписаться. Посылка была от компании Шторм-Проект, что Майка удивило. Борис обычно всё отправлял с курьером и никакой подписи не требовал. Распечатав посылку, Майк онемел. В ней были деньги. Много денег в новеньких стодолларовых банкнотах. К ним прилагалась короткая записка, нацарапанная от руки почерком Бориса Плотникова: "Как договорились. БП".

В первый момент Майк ничего не мог понять. Чьи это деньги? С какой стати Борис посылает их ему? Потом постепенно до него стал доходить смысл происходящего. Всплыло и стало принимать коварную форму загадочное слово "откат", мелькавшее в лексиконе Плотникова. И его глупое, неуместное подмигивание. И, наконец, его упоминание о каких-то двадцати процентах, которое Майк пропускал мимо ушей…

Майк пересчитал деньги. Это была довольно внушительная сумма, и она составляла около двадцати процентов стоимости проекта, оговоренную в контракте. Всё стало окончательно ясно: это была взятка. Классическая банальная взятка, за которую и дающему, и берущему полагалась тюремные сроки — как по российским, так и по американским законам.

В жизни Майка бывали случаи, когда ему пытались дать взятку, вернее — прозрачно намекали на то, что могут дать, если он поможет получить работу — заказ на строительство, либо проектирование, исследование и т.п. Иногда наоборот — прозрачными намёками вымогали взятку за обещание помочь ему получить заказ. Обычно Майк чувствовал такой намёк или даже осторожный подход к намёку, и вовремя переводил разговор в другое русло, так, чтобы исключить возможность любых намёков. Сам он никогда не испытывал соблазна "взять" или "дать" — и не столько от страха перед законом и даже не от врождённой честности, сколько от обычной брезгливости.

Теперь он впервые в жизни оказался в положении преступника, и его охватил страх. К счастью, дверь его кабинета была закрыта. Он уложил посылку с деньгами в портфель, и попросил Дашу вызвать такси.

Борис Плотников оказался на месте, и Майк, не здороваясь, швырнул пакет с деньгами ему на стол. На мгновенье Плотников онемел от неожиданности, но вскоре к нему вернулось самообладание и он заговорил в своём обычном приветливом тоне:

— Миша! Привет, дорогой! Рад тебя видеть! Что-нибудь случилось? Ты выглядишь каким-то встревоженным. А это что — плата за проект? Наконец-то! Я рад, что ты решил эту проблему, а то я уж начал беспокоиться. Знаешь, никогда не знаешь…

— Борис, ты скотина! — перебил Майк. — Ты пытался дать мне взятку!

— Ты что, Миша? Какую взятку? Это откат! Как мы договорились — двадцать процентов. Что тебе ещё нужно?

— Ах, вот оно что, — сказал Майк, начиная успокаиваться. – Значит, я тебя не понял. Я не знаю вашей современной терминологии, извини. Так что, забирай обратно свой накат или закат или как там это у вас называется. И запомни, что я взяток не беру.

— Ну, ладно, ладно, успокойся. Нет — так нет. Насильно мил не будешь. Ты сегодня обедал?

— Нет ещё. Кстати: твой хозяин вернулся? Ты ему объяснил то, о чём мы с тобой на днях говорили?

— Миша, я проголодался. Давай сначала поедим. Тут недалеко есть одна очень приличная забегаловка. Приглашаю. Надеюсь, ты не будешь считать это взяткой? Борис засмеялся и похлопал Майка по плечу…

После того как они заказали еду, Плотников помрачнел, оглянулся по сторонам и сказал, понизив голос:

— Миша я не хотел говорить в офисе. Тут всё не так просто. Да, мой хозяин, как ты его называешь, вернулся, и я с ним поговорил. Я ему всё объяснил — и про то, что ты не можешь удвоить плату, оговоренную в контракте, и про перспективу нового большого контракта, ну, в общем, всё, что ты мне описал. Ничего не помогло. Надо знать моего хозяина. Он никому не верит. Он не верит ни в какие перспективы и не признаёт никакое будущее. Для него существует только то, что он видит и может схватить сегодня. По какой-то причине он вбил себе в голову, что ты распоряжаешься или даже владеешь финансами, и теперь эту уверенность ничем из него не выбьешь. Он не успокоится, пока не получит от тебя эти деньги. Он будет за тобой следить, и не даст тебе уехать из страны, пока ты не заплатишь то, что, как он считает, ты ему должен. И я тут бессилен, понимаешь, Миша?

Плотников замолчал, глядя на Майка, и в его взгляде читалось то ли сочувствие, то ли, наоборот, мольба о сочувствии. Майк тоже молчал. Конечно, он не очень надеялся, что Бархат клюнет на его обещание, но теперь к этой лопнувшей надежде добавилась явная угроза.

Подали еду, и они молча приступили к трапезе. Люля-кебаб, который они оба заказали, оказался вполне приемлемым, судя по тому, с каким удовольствием его поглощал Борис. Майк ел механически, не замечая своей еды и не чувствуя её вкуса. То, что рассказал Плотников, повергло его в ступор и парализовало все ощущения. Обычная автоматическая реакция, которая включалась в подобных ситуациях и начинала, словно компьютерная программа, прокручивать варианты решения проблемы, ещё не успела включиться, и Майк не знал, поможет ли она на этот раз.

Доев люля-кебаб и вытерев губы салфеткой, Плотников сказал:

— Имей в виду, Миша, что у него есть компромат на тебя.

— Как это может быть? Какой компромат?

— Взятка. Тот самый откат. В нашей стране откат — обыденное дело, но всё равно считается серьёзным преступлением. У вас тоже. Можешь не объяснять, я знаю, что ты эти деньги вернул. Но кроме тебя и меня этого никто не знает. Зато есть квитанция — свидетельство о посылке, которую ты получил и за которую расписался. И содержимое посылки указано в квитанции, ты просто не обратил внимания. Но если я только заикнусь, что ты вернул мне деньги и я их взял, то на этом моя карьера закончится. А может быть, моя жизнь тоже. Понимаешь?

— Не очень. По-моему, ты преувеличиваешь.

— Миша, ты наивный человек. Ты здесь не живёшь и ничего в нашей жизни не понимаешь. Мой хозяин способен на всё. Он — бывший гебешник, человек с большими связями. Будь осторожен. Кстати, он зачем-то спрашивал твой домашний адрес.

— Какой? Мой домашний адрес в Нью-Джерси?

— Нет, в Москве. Но я сам не знаю, где ты живёшь.

Они замолчали. Ресторан пустел. Обеденное время кончилось, и он закрывался до вечера. Недалеко от Майка и Бориса маячил официант в нетерпеливом ожидании расплаты и чаевых. Майк сказал:

— Борис ты меня запугал. Что, по-твоему, я теперь должен делать?

— Ты мой заказчик, Миша. И я, как твой исполнитель, не могу давать тебе советы. Но, как старому другу… только имей в виду: я никогда этого не говорил, и ты никогда от меня этого не слышал… если ты не сможешь заплатить столько, сколько хочет мой хозяин, беги отсюда. Обмани его и меня. Скройся, исчезни из этой страны бесследно. За границей он вряд ли станет за тобой охотиться.

…На следующий день Майк позвонил в офис Плотникова, но не стал звать хозяина к телефону, а сказал секретарше:

— Передайте, пожалуйста, Борису Михайловичу, что я уезжаю на Сахалин и вернусь через несколько дней.

После этого он послал Валерию короткий и-мейл: "Предлагаю погулять завтра утром часов в десять".

33

Утром, прежде чем отправиться на прогулку, Майк позвонил в свой офис.

— Даша, меня несколько дней в офисе не будет, — сказал он. — На все звонки отвечай, что я уехал на Сахалин и вернусь на следующей неделе.

— Хорошо, мистер Гросс. Вас сегодня кто-то разыскивал. Он не звал вас к телефону, а только попросил ваш домашний адрес.

— Кто это был?

— Не знаю. Он не представился.

— Ты ему дала мой адрес?

— Конечно, нет. Я его сама не знаю.

— Спасибо, Даша.

Майк собрал чемодан, оставил его посреди гостиной и отправился на Гоголевский бульвар. Было без четверти десять. Валерий уже прогуливался на их обычном, заранее обусловленном участке, нервно поглядывая на часы. Они сели на скамейку, и Валерий заговорил первым:

— Мистер Гросс, я не понимаю…

— Валерий, не называй меня Мистер Гросс. Для тебя я — Майкл.

— Да, да, конечно. Майкл, я не понимаю, что происходит. Сегодня утром мне позвонил какой-то незнакомый человек и попросил ваш адрес.

— Он представился?

— Нет. Сказал, что он ваш друг, но своего имени не назвал.

— Он объяснил, откуда у него твой номер телефона?

— Нет, в том-то и дело, — сказал Валерий, глядя на Майка широко раскрытыми глазами, в которых читался страх. — Майкл, о моём знакомстве с вами никто не знает. Как только я сказал этому человеку, что не знаю вашего адреса и спросил, что вам передать, он бросил трубку.

— Да, странная история, — сказал Майк, чувствуя, что ему передаётся страх его собеседника. — Теперь слушай. Я уезжаю сегодня или завтра. Вернусь ли я в Москву? Вряд ли. Но я помню о твоей просьбе и думаю, что смогу помочь. Для этого ты должен приехать в Израиль. Я сообщу, когда.

— Каким образом вы собираетесь мне там помочь?

— Это ты узнаешь на месте. Сейчас не хочу говорить. Боюсь сглазить. Ты получил загранпаспорт?

Валерий кивнул.

— У тебя есть кто-нибудь, у кого ты можешь остановиться в Израиле?

— Конечно. Я вам говорил: у меня там много друзей. Самый близкий — Толя Коган. Он меня всё время приглашает; говорит, что у него есть лишняя комната, и я могу в ней жить сколько угодно.

— Прекрасно. — Майк достал из кармана блокнот и ручку. — Запиши здесь все его данные — адрес, телефон, и-мейл. Скажи ему обо мне. Дальше будем связываться только через него. Я ему пришлю твою… как это по-русски… reservation на полёт в Тель-Авив. Подтверди, когда получишь.

— Майкл, не знаю, как вас благодарить.

— Ладно, благодарить будешь потом. А пока — будь здоров, до встречи.

— Майкл….

— Что ещё?

— На той стороне бульвара наискосок от нас, сидит человек на скамейке. Он всё время смотрит в нашу сторону. Вы его знаете?

Майк посмотрел туда, куда показывал Валерий. Там сидел на скамейке какой-то крупный белобрысый мужчина. Увидев, что на него обратили внимание, он отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

— Не знаю, — сказал Майк. — Иди домой. А я немного побуду здесь. Посмотрим, следит ли он за кем-то из нас.

Валерий ушёл, а Майк, посидев ещё минут десять, поднялся и пошёл в сторону дома. Крупный белобрысый мужчина оставался на месте. Проходя мимо, Майк узнал его. Это был Марат, помощник Бархата, с которым Майк недавно познакомился в офисе Плотникова.

Пройдя метров тридцать, Майк обернулся и увидел, что толстый Марат поднялся со скамейки и двинулся за ним. Майк миновал памятник Гоголю, прошёл по Арбатской площади и свернул на Арбат. Марат продолжал идти за ним по противоположной стороне, держась на почтительном расстоянии. Чтобы убедиться в том, что это не случайность, Майк дошёл до театра Вахтангова, постоял у афиши, перешёл на другую сторону и пошёл обратно. Марат сделал то же самое. Сомнений не оставалось: этот тип следил за ним, но зачем? Может быть, хочет узнать, где он живёт?

Он увидел знакомый магазин "Из России с любовью", и решил зайти, чтобы посмотреть, что будет делать его "хвост". Как и прежде, магазин был пуст, и знакомые продавщицы по-прежнему болтали в дальнем углу. Увидев Майка, они оживились и защебетали:

— Ага, вот он, наш американец! Привет! Никак по нам соскучился! Или, может, выпить с нами захотел?

— Привет, девушки! — сказал Майк, здороваясь с каждой за руку.

Краем глаза он глянул сквозь стеклянную витрину. Марат стоял на противоположной стороне улицы, прислонившись к стене дома и не спуская глаз с магазина "Из России с любовью". Что происходит внутри, он не мог видеть. Похоже было, что он никуда не спешил и готов был ждать Майка как угодно долго.

— Конечно, я хочу выпить с вами, — сказал Майк. — Кстати, где вы держите водку?

— А тебе зачем знать?

— Просто любопытно. Можно посмотреть?

Одна из девушек, то ли Маша, то ли Глаша, понятливо захихикала:

— Ну, хорошо, пойдём покажу.

Из общего зала магазина задняя дверь открывалась в коридор, вдоль которого располагались складские помещения. Коридор упирался в дверь с надписью "выход".

— Куда ведёт эта дверь? — спросил Майк.

— Во двор, а со двора в переулок. Ты что, выпить не хочешь?

— Извини, в следующий раз. Я очень спешу.

Он вышел из здания магазина, покрутился по каким-то дворам и оказался в переулке, названия которого не было видно. Переулок был пуст. Пройдя немного в направлении, как ему казалось, ведущем от Арбата, он увидел машину, в которую садился мужчина. Майк знал, что в Москве считается обычным делом нанимать или пытаться нанять любую случайную машину.

— Извините, пожалуйста, — сказал он. — Мне срочно надо в Шереметьево. Я могу заплатить вдвое больше, чем стоит проезд на такси. Не могли бы вы…

— Садись, — сказал хозяин машины. Двести баксов дашь?

— Дам триста, — сказал Майк. — Только делайте то, что я говорю.

Он попросил водителя остановиться в Староконюшенном переулке недалеко от своего дома. Затем дал ему ключи от квартиры, велел принести чемодан и оставить квартиру незапертой, а ключи в гостиной на столе. До возвращения водителя он лежал на заднем сиденье, так чтобы его не было видно с улицы.

— А теперь гони, — сказал Майк.

И добавил, демонстрируя знание вновь усвоенной терминологии:

— Если тебя остановит мент за превышение скорости, не беспокойся. У меня есть бабло, я дам откат.

По дороге в аэропорт Майку явилась парадоксальная мысль о том, что он покидает Россию второй раз в жизни, и каждый раз уверен, что навсегда.

34

Бывают дни, когда время спрессовывается под давлением событий и каждый прошедший день ощущается как неделя. Майк потерял счёт времени. Когда он приехал в Шереметьево, там шла посадка на самолёт, вылетавший в Прагу, и он успел в него прыгнуть. Ему было всё равно куда, лишь бы улететь из России. Далее пришлось лететь в Нью-Йорк с двумя пересадками, одна из них стала ночёвкой. Его телефон осаждали бесконечные и-мейлы и текстовые послания. Его разыскивали все, кто так или иначе имели отношение к работе — Патрик МакГрегор из Московского офиса, Тим Слик из Лондона, Боб Шульман из Нью-Йорка, даже Джеймс Гордон, заказчик, который, казалось, был навсегда потерян. Майк не отвечал. Это была паническая растерянность, а скорее — самая обычная трусость. Он боялся, что придётся как-то объяснять своё позорное бегство из Москвы. Но что он мог сделать, когда проект провалился, заказчик был, по сути дела, ограблен при его, Майкла посредничестве, и при этом лично над Майклом нависла тупая, неясно очерченная, но реальная угроза.

С дороги он послал Кэрол короткое текстовое послание; "Еду домой. Жди завтра к вечеру". Её ответ показался Майку странным; "Я в командировке. Вернусь нескоро". По характеру своей работы, Кэрол никогда не ездила в командировки. Майк попытался выяснить подробности такого неожиданного поворота, но Кэрол больше не отвечала.

Когда Майк наконец добрался до дома, он его не узнал. Всё, как будто, было на месте, в полном порядке, но от этого порядка веяло то ли холодным застоем, то ли каким-то посторонним присутствием.

"Чушь, — сам себе сказал Майк. — Это моё больное воображение. Я слишком долго здесь не был".

Два дня он приходил в себя, по-прежнему не отвечая на звонки и послания. Он понимал, что так дальше продолжаться не может, что рано или поздно надо будет признаться в своём существовании и снова жить и работать, а скорее всего — потерять работу и начать жить сначала.

На третий день Майк заставил себя с утра принять душ и отправиться в офис привычным путём, как раньше, пока Россия не вторглась в его жизнь. Он не стал заранее звонить Шульману, а просто вошёл в его кабинет и сказал будничным тоном:

— Привет, Боб! Как дела?

Он был готов к тому, что Боб встретит его бранью, заорёт, затопает ногами и выгонит, не вдаваясь в объяснения. Но случилось непонятное: Боб вскочил из-за стола и замер, сияя счастливой улыбкой. Потом бросился к Майку, обнял его, как потерянного родственника и заверещал:

— Майкл, слава Богу! Наконец-то! Я тебя вторую неделю жду! Куда ты делся?

Майк молчал, ошарашенный таким неожиданным приёмом.

— Я тебя искал, как сумасшедший! Я звонил в Москву, в Лондон, даже на Сахалин. Я не знал, что подумать! Ты должен был вернуться в Нью-Йорк на прошлой неделе!

— Почему? — наконец выдавил Майк.

— Почему? — переспросил Боб. — Ты что, не знаешь? Сексон разорвал контракт с Россией и закрыл проект. Мне сообщил об этом Тим Слик из Лондона. Ему звонил заказчик, Джеймс Гордон из Сексона, хорошо отзывался о тебе. Слик пытался тебе дозвониться, сказать, чтобы ты возвращался восвояси, но ты пропал. Но вот, слава Богу, нашёлся. Твой офис свободен, можешь занимать. Хорошо, что я еще никого не назначил на твоё место.

У Майка закружилась голова, и вспыхнувшее чувство радости, словно фейерверк, засверкало тысячами рассыпающихся огней.

— Боб, — сказал он, стараясь не показывать распиравшего его ликования, — мне очень жаль, что мы потеряли контракт. Что же произошло?

— Понятия не имею. — Боб пожал плечами. — Честно говоря, меня это не очень интересует. Может быть, русские выставили какие-нибудь новые условия, не приемлемые для Сексона. Я слышал, что они так делают — выдвигают новые условия после того, как подписан контракт. Не знаю, правда ли это. Я лично не верю.

Майк не стал комментировать это заявление своего босса. Зачем портить его стерильную веру в человечество? Он сказал:

— Ты не возражаешь, если я возьму отпуск дней на десять?

— В принципе не возражаю. Если можешь, отложи его недели на две. Нам надо подготовить пропозал на довольно большой проект. Я хочу, чтобы ты его возглавил,

— Договорились, — сказал Майк.

…Снова потекли привычные будни. Жизнь вернулась в свою колею, только дома не было Кэрол. Она по-прежнему не звонила и не откликалась ни на звонки, ни на текстовые послания. Это выглядело тревожно. Майк не знал, что предположить, а то единственное предположение, которое звучало правдоподобным, он отбрасывал… до поры до времени. Наконец, после его третьего или четвёртого отчаянного "Когда вернёшься?" она коротко ответила: "Я не вернусь. Извини". Только после этого он догадался заглянуть в шкаф, где Кэрол держала свою одежду, и увидел, что он пуст.

Ранее, копаясь в себе и анализируя их отношения, Майк допускал возможность такой развязки. Кэрол была намного моложе его. Энергичная, обаятельная женщина с широким кругом знакомств, она редко посвящала Майка в свои личные дела, могла порой отсутствовать до поздней ночи, но он к этому привык и вопросов не задавал. Они прожили вместе восемь лет. Это был поздний брак, вернее — не брак, а содружество. Формально их отношения никогда не были зарегистрированы, и теперь это оказалось удобством. Её исчезновение не влекло за собой никаких юридических последствий. Для Майка она просто перестала существовать.

35

Мысли Майка вернулись к Валерию, сыну, который всё ещё не знал, кто его биологический отец. Майк сам не мог дать себе отчёт, почему он скрывал это от Валерия. Наверно, боялся представить себе, как Валерий перенесёт этот шок, и как далее поведёт себя. Майк решил отложить этот разговор до встречи в Израиле. Там же, в Израиле он намеревался — и это было главное — с помощью теста ДНК официально доказать своё отцовство и тем самым открыть Валерию путь к израильскому гражданству — как сыну еврея.

Майк подумал, что Валерию лучше приехать в Израиль на несколько дней раньше него, чтобы немного познакомиться со страной, повидать друзей, и привыкнуть к мысли, что он не в России. Он выбрал дату через три недели и получил согласие Валерия прилететь в Израиль в этот день. После этого он забронировал на его имя билет из Москвы в Тель-Авив. Вся переписка велась по и-мейлу через Анатолия Когана, израильского друга Валерия. Все прямые контакты Майка с Валерием исключались. Себе Майк забронировал полёт в Израиль на неделю позже. После этого он погрузился в работу, не ожидая более никаких событий.

Однако, события не оставляли его в покое. Раздался звонок по телефону, и Майк с удивлением увидел московский номер и услышал голос Бориса Плотникова.

— Привет, Миша. Как дела? — сказал Плотников. — Ты в Америке?

— В Америке. Сбежал из Москвы по твоему совету.

— Я рад за тебя. — В голосе Плотникова звучало разочарование. — Тогда ты вряд ли сможешь мне помочь.

— Борис, скажи, что случилось?

— Понимаешь, Бархат продал институт, и я остался без работы. Новому хозяину не нужен генеральный менеджер и вообще я не нужен ни в какой роли. Так что, я влип. У нас без протекции никуда не устроишься. И я подумал…

— Подожди, Борис — перебил Майк. — У тебя там куча знакомых в нашей области.

— Правильно. Лучше бы их не было. Это всё или мои конкуренты, теперь уже бывшие, или заказчики, тоже бывшие. И с теми, и с другими… Ах, Миша, зачем я тебе морочу голову, ты всё равно не поймёшь.

— Не пойму, — признался Майк. — А чем бы я мог помочь, если бы находился в Москве?

— Ты работал в какой-то иностранной, то ли американской, то ли английской фирме, в их офисе на Новослободской. И я подумал… если бы ты был ещё в Москве, может быть, рекомендовал бы меня как старого друга…

— Понятно, — сказал Майк. Для этого не надо находиться в Москве. Я попытаюсь тебе помочь. Пришли мне своё резюме.

— Что это такое?

Майку показалось странным, что в России специалисту-профессионалу не знакома концепция такого необходимого документа, как резюме. Он сказал:

— Это… как бы тебе объяснить… краткое описание всей твоей карьеры с самого начала по сегодняшний день. Где учился, по какой специальности получил образование, где работал, на каких должностях, какие проекты выполнял, и так далее. Всего страницы две или три, не больше. Понятно?

— Не очень. Это я сам про себя должен писать, что ли?

— Ну, да.

— А какие документы к этому надо прикладывать?

— Никаких. Твоё резюме — это и есть документ.

— Тогда я могу написать про себя всё что угодно. Как я докажу, что это правда?

Майк стал в тупик. Потом он вспомнил, что во времена начала его жизни в Штатах некоторые иммигранты так и делали — врали в своём резюме, чтобы подстроиться под требования потенциального нанимателя или просто произвести впечатление. Но, в основном, это никому не приходило в голову. Какой смысл врать? Если это откроется, а это рано или поздно откроется, это будет позор и конец карьеры. Подумав, он ответил вопросом на вопрос:

— А ты что, собираешься писать неправду?

— За кого ты меня принимаешь? — обиделся Плотников.

— Хорошо, Борис. Давай, сочиняй своё резюме и присылай мне на новый адрес, который я тебе дам. Старый адрес забудь.

Дня через три Майк получил резюме Плотникова, привёл его в должный вид, перевёл на английский и послал на два адреса — Тиму Слику в Лондон и Патрику МакТригеру в Москву с пояснением:

"Прилагаю резюме Бориса Плотникова. Это мой друг и коллега, с которым я работал много лет назад, а также недавно — на проекте Сексона. Мистер Плотников — профессионал высокого класса и опытный менеджер. Если вам нужен специалист такого калибра, то считайте, что вам повезло".

Плотникову он послал отдельный и-мейл по-русски:

"Борис, если будешь встречаться с Патриком МакТригером, избегай упоминать банки и врачей".

По прошествии нескольких дней позвонил Плотников. Голос его звенел от восторга:

— Миша, я твой должник! — кричал он. — Меня берут! Мне предложили должность главного инженера московского филиала твоей фирмы! Позавчера я встречался с Патриком МакТригером, а сегодня уже получил от мистера Слика официальное предложение! Выхожу на работу в следующий понедельник. Буду занимать твой бывший офис. Миша, ты не представляешь, как я тебе благодарен!

— Борис, я рад за тебя, — сказал Майк. — Я, собственно говоря, ничего такого особенного не сделал…

— Ещё как сделал! — продолжал кричать Борис. — Без тебя они бы со мной даже разговаривать не стали! Миша, дорогой, если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится в Москве — всё что угодно — можешь на меня рассчитывать. Учти, что у меня лежат твои деньги.

— Хорошо, спасибо. — Майк мысленно улыбнулся. — Я не думаю, что мне что-нибудь понадобится в Москве. Поздравляю с новой работой.

36

За два дня до прибытия Валерия в Израиль Майк позвонил другу Валерия Анатолию Когану проверить, всё ли в порядке.

— Всё окей, — подтвердил Анатолий. — Я с ним только что разговаривал. Он уже собрался. Его будет провожать Виктор. И ещё пара друзей.

— Кто такой Виктор?

— Двоюродный брат Валерика. Это его единственный близкий родственник. А я встречу его в Тель-Авиве, в аэропорту. Я позвоню вам, кода мы доберёмся до дома.

Тот день, когда Валерий должен был лететь из Москвы в Тель-Авив, был воскресенье. Майк дважды проверил статус полёта, убедился в том, что самолёт прибывает в аэропорт Бен-Гуриона вовремя, прибавил два часа на дорогу до дома и начал ждать звонка. Прошло два часа. Прошло три часа. Четыре. Анатолий не звонил. Наконец, вечером, когда в Израиле уже была глубокая ночь, раздался звонок.

— Мистер Гросс, — сказал Анатолий, и голос его дрожал, — Валерик не прилетел. Я не хотел вам звонить, пока не выясню в чём дело. Его телефон не отвечал. Виктор тоже не отвечал. В конце концов я дозвонился до одного нашего общего друга, который провожал Валерика. Он мне рассказал, что произошло. Валерий приехал…

— Так что же произошло? — спросил Майк, теряя терпение.

— Его арестовали.

— Когда? Где?

— В аэропорту Шереметьево. Прямо у стойки регистрации пассажиров.

— За что?

— За что? — переспросил Анатолий. — Ну, вообще, там могут арестовать ни за что. Или, наоборот, за всё что угодно.

— А в частности?

— Мистер Гросс, — сказал Анатолий, помолчав, — как близко вы знаете Валерика?

— Не очень близко. Он говорил, что он на прицеле у властей, что его нигде не берут на работу и что его стали таскать, как он выразился. Но я не понял, почему. Как он мне объяснил, он не участвовал ни в каких антиправительственных действиях, только подписал письмо в защиту своего друга.

— Это он вам так говорил. Не хотел вас пугать. На самом деле, он был в числе наиболее активных борцов за демократию, за права человека и всё такое. Власти давно к нему подбирались.

Майк замолчал. То, что сказал Анатолий, было для него неожиданностью и открывало Валерия в новом свете.

Мы будем следить за событиями — сказал Анатолий. — Я буду связан с Виктором и нашими общими с Валериком друзьями и держать вас в курсе дела.

— Спасибо. Я могу чем-нибудь помочь?

— Вряд ли. Если можно… — Анатолий замялся, — один вопрос. Вы — посторонний человек, живёте в другой стране. Почему вас интересует судьба Валерика?

Майк был готов к этому вопросу, и всё равно не знал, как на него ответить. Он пробормотал что-то вроде:

— Вы знаете… это трудно объяснить… давайте отложим…

На этом разговор закончился.

В течение следующих двух месяцев Анатолий изредка присылал короткие текстовые сообщения, из которых следовало, что Валерий находится в тюрьме Лефортово и кроме этого ничего не известно. Наконец, пришёл и-мейл, оглушивший Майка. Текста не было, лишь прилагалась копия вырезки из какой-то российской газеты:

"Вчера состоялся суд над гражданином Савельевым Валерием Николаевичем по обвинению в подрывной деятельности, направленной на ослабление духа единства российского народа, а также в преступной связи с иностранным агентом, американским гражданином по имени Майкл Гросс. Суд приговорил гражданина Савельева к пяти годам лишения свободы с последующим запретом на право проживания в Москве, Петербурге… "

На этом вырезка из статьи обрывалась. И вместе с ней обрывалась надежда Майка встретиться с Валерием за пределом России. Его сын, которого ему неожиданно подарила судьба и которого он пытался вытащить из ненавистного ему мира, теперь увяз в этом мире, может быть, навсегда. И не было силы, способной его спасти. Сознание собственной беспомощности доводило Майка до отчаяния.

Время от времени Виктор, с которым после ареста Валерия у Майка установилась переписка, сообщал ему, что происходит. Собственно говоря, ничего не происходило. Валерий находился в лагере в Пермской области и периодически писал Виктору короткие письма, в которых просил прислать сигарет.

Через год письма перестали приходить, а по прошествии двух лет Виктор получил извещение о том, что Валерий умер от сердечного приступа.

37

Два года — долгий срок. За два года угасают эмоции и, словно помертвевшие осенние листья, осыпаются детали воспоминаний. Смерть Валерия травмировала Майка, но уже не была неожиданностью. За два года он привык к мысли о том, что это может случиться и жил в предчувствии рокового исхода. Самой страшной была мысль о том, что он нашёл своего сына и сам же стал причиной его гибели.

Виктор позвонил в тот же день, как получил извещение.

— Они врут! — кричал он, захлёбываясь от горя и злости. — Никакого сердечного приступа у него не было! Валерик был здоровым человеком! Они его убили!

— Виктор, что он говорил вам обо мне? — спросил Майк.

— Он очень хорошо о вас отзывался. Вы знаете, он хотел отсюда уехать, и его мечтой была Америка. Вы для него олицетворяли Америку. Мама рассказывала ему о романе своей молодости, так что он давно знал, что где-то в Америке живёт этот загадочный человек, который мог стать его отцом. А потом вдруг случайно узнал, что вы в Москве. Ну, а всё остальное вам известно.

— Вы знали его отца?

— Конечно. Это был мой дядя. Он обожал и Аллу, и своего сына. Интересно, что Валерик внешне не был похож ни на кого из них.

— Сказать вам почему? Потому что его настоящий отец — я.

— Что вы имеете в виду?

— То, что вы слышали. Когда я уезжал из Советского Союза, Алла была беременна. Ни я, ни она об этом не знали.

— Постойте. — В голосе Виктора послышалось отчуждение. — Что за чушь! Алла вышла замуж за дядю Колю, после чего у них родился сын.

— Ваш дядя — благородный человек. — сказал Майк. — Он вырастил моего сына.

…Разговор продолжался бесконечно долго. В процессе Майк послал Виктору копию письма Аллы и пару своих юношеских фотографий, после чего у того не осталось сомнений.

— Когда вам отдадут тело Валерия? — спросил Майк.

— Сказали, что через неделю. Не понятно, зачем его держать так долго, — сказал Виктор и добавил с горечью: — Наверное, будут искать следы нарушения единства российского народа.

— Где вы его похороните?

— Это ваш сын, — сказал Виктор. — Где вы хотите, чтобы он был похоронен?

— Там, где он мечтал жить, — сказал Майк. — В Америке.

И, подумав, добавил:

— Если это невозможно, похорони его в Москве на еврейском кладбище. Похороны и надгробный памятник оплатит мой друг Борис Плотников. Я ему всё объясню.

38

Если ехать из Пенсильвании на восток по шоссе номер 22, милях в двадцати не доезжая Ньюарка вы попадаете в плотно населённую часть штата Нью-Джерси. Здесь сгущается поток машин, и города начинают мелькать один за другим, словно рассыпанный горох. Мимо проносятся Данеллен, Вотчанг, Маунтенсайд, Скотч Плейнс, и вскоре, после Спрингфилда с правой стороны промелькнёт крошечный кусок леса с незаметной надписью: B’nai Abraham Memorial Park. Так по-английски называют кладбище: мемориальный парк. Парк памяти.

Каждый год в день смерти своего сына сюда ранним утром по дороге на работу приезжает Майкл Гросс. На самом краю кладбища, примыкающему к паркингу универмага "Таргет", он без труда находит чёрный могильный камень, на котором вместе с датами рождения и смерти выгравировано:

"Валерий Михайлович Гройсман

Здесь покоится его мечта"

Под камнем нет могилы, и там никто не лежит.

Майкл достаёт из кармана два гладких, обкатанных камешка, кладёт их на надгробие и, постояв молча несколько минут, идёт к своей машине.

Почём почёт?