Репортаж с сиреной в ушах: подобстрельные будни израильской тележурналистки
Десять этажей бегом вниз при первом оповещении от службы тыла — по узким ступенькам, в потоке сонных соседей. Скорей, скорей, пока не затихла сирена и не начались звуки перехватов. Услышать отдаленный грохот в небе и истерические бульки в приложениях телефонов страшно, если ты еще на лестнице — ведь миклат могли уже закрыть изнутри — тогда приходится барабанить в тяжелую железную дверь, входить виноватым, как двоечник, опоздавший на урок.
Надо сказать, что наше убежище просто преобразилось с прошлой войны — за каких-то восемь месяцев дама-управдом провела тут полную реновацию. Мрачный каменный мешок с клопами и тараканами, куда мы набивались в июне, теперь больше похож на сельский клуб. Стены покрасили, насекомых вывели, пол выложили аккуратной серой плиткой, установили вай-фай, кондиционер и вентиляторы, розетки с удлинителями и зарядниками, в углу оборудовали санузлы — а саму зону с туалетами отгородили занавесочкой. Принесли детские игрушки и даже баскетбольное кольцо для малышей, а стену завесили бело-голубым флагом.
Но ночью нам не до красоты — ужасно хочется спать. Мы сидим на пластиковых стульях по 20-30 минут, мучительно пытаясь устроиться поудобнее, и с долей зависти смотрим на соседей, которые догадались принести в подвал матрасы и подушки. Несколько семей — в том числе милая пара средних лет с очаровательными малышками — вообще переехали в миклат на ночь. Тащить по лестнице сонных детей по пять раз за ночь — такое себе удовольствие.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Впрочем, сонному подростку тоже очевидно тяжело. Лизка выглядит просто ужасно — у нее серо-зеленый вид и запавшие глаза, в которых не мелькает даже тени улыбки, когда я пытаюсь шутить. Ей вообще не удается даже забыться на несколько минут между тревогами. Катя и вовсе ушла на ночь к подруге, которая живет в соседнем квартале на первом этаже. На восемь этажей меньше за каждый марш-бросок — это роскошь.
Вообще, конечно, война меняет представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Шикарный вид с нашего последнего этажа теперь кажется смехотворной компенсацией за все эти спуски-подъемы.
“Хорошо, что мы в отличной спортивной форме”, — пытается бодриться муж, когда мы пускаемся в обратный путь по ступенькам, чтобы не ждать, когда рассосется пробка из пожилых соседей у крошечного лифта. Но к пятому подъему я уже не уверена в свой форме. Ноги налились свинцом, поясница ноет. Спортивные часы показывают, что я в пять раз перевыполнила дневную норму ступенек — словно забралась на какую-нибудь Бурдж-Халифу.
К девяти я бросаю попытки заснуть между тревогами и решаю вместо этого приготовить борщ. Даже если идет война, то с борщом оно всегда лучше, чем без него. Часы присылают мне предупреждение: “вы совсем мало спали, весь день вас может сопровождать чувство усталости, проблемы с решением креативных задач и концентрацией внимания”. И я это уже чувствую — едва не забываю убрать с огня зажарку, убегая по очередной тревоге. А вечером недостаток внимания — это вообще катастрофа! Вечером мне вести шестичасовой прямой эфир — мало того, что надо его полностью подготовить самой, уговорить гостей приехать по обстреливаемой дороге в студию, придумать заголовки, вопросы гостям и экспертам, так еще и с шести вечера до полуночи тащить на себе программу, дирижировать дискуссией в студии, следить за обновлениями, за тем, чтобы гости вовремя получили линк на подключение, формулировать вопросы, объявлять об обстрелах!
Но странным образом в середине дня после тарелки ароматного бурого варева я умудряюсь как-то собраться. Будто и не было бессонной ночи, беготни по лестнице, переживаний за детей. Вот что борщ животворящий делает! Хотя дело не только в нем. Работа всегда бодрит и приводит в форму. Гости говорят интересное, новости приходится освещать исторические, и даже свалившийся на меня Трамп, которого уже в завершение шестичасового стрима мне приходится синхронно переводить — не становится провалом, а лишь вишенкой на торте этого безумного дня.
Я возвращаюсь домой по ночной дороге (скорей-скорей, не попасть под обстрел), а муж мне по телефону докладывает, что забрал у моей подруги надувной матрас, что девочки его надули и тоже уже свили гнездышко на полу нашего подвала, и даже места хватило. Домой я добираюсь в час ночи, меня встречает измученная Лиза с синяками под глазами.
“Мама, я больше так не могу, я устала ждать тревогу, сразу пойду спать в подвал” — говорит она.
“Лизунь, но там полно людей, как же ты заснешь? Может, подождать первой сирены, а потом там и останешься? ” — сомневаюсь я.
“Да по фигу уже, главное — не бегать вверх-вниз”, — говорит Лизка и удаляется, облачившись в свою лучшую пижаму.
Я тоже пытаюсь заснуть. Но странным делом — каждый раз, когда я только начинаю проваливаться в забытье, я слышу звук предупреждения службы тыла. Когда с колотящимся сердцем я выныриваю обратно в явь, меня оглушает тишина. Мой истерзанный депривацией сна мозг играет со мной в игру-обманку, но я ничего не могу поделать.
Надо сказать, что позиционную войну с бессонницей я веду уже много лет. Видимо, это последствия нескольких лет работы в ночных эфирах, когда вставать приходилось в три ночи — теперь после трех я просыпаюсь от любого шороха и моя голова превращается в растревоженный улей. Какие-то дурацкие мысли вьются и жужжат злым роем, а некоторые даже жалят.
Стоит ли говорить, что никогда и ни за что я не засыпаю без соблюдения миллиона условий. Во-первых, мне нужны холод (18 градусов) и абсолютная тотальная темнота, а все шумы с улицы должен гасить мягкий белый шум кондиционера. Мне нужен матрас определенной жесткости, подушка определенной мягкости, пижама из хлопка или шелка. Понятно, что я никогда не сплю в самолетах и обычно страдаю в отелях, поскольку даже в самых хороших из них добиться соблюдения этих почти религиозных норм сложно. Немного спасает дорогущая шелковая маска для сна — в гостиницах я надеваю ее на ночь, чтобы спасти себя от случайных солнечных лучиков-лазутчиков.
“Ты как вампир, — говорит Сережа, — лучше всего тебе бы спалось в гробу”.
Но сегодня было особенно тяжело — я чувствовала, что мое тело буквально звенит от напряжения, а расслабиться и провалиться в небытие я боялась — сон встречал меня предупреждением службы тыла. Уже под утро, когда я опять услышала этот противный звук и с силой вырвалась обратно, оказалось, что это действительно оно. Мы с Сережей привычно поднялись и ринулись в подвал.
В нашем углу на матрасе крепко спала Лизка. Она даже не пошевелилась, когда весь подъезд, запыхавшись и топая ногами, ввалился внутрь, не пошевелилась, когда я легла рядом с ней. Я закрыла глаза. У соседей выли приложения на телефонах, булькали звуки перехватов. В метре от меня грохотали мультяшные автоматы — соседский мальчик играл в игру-стрелялку. Лаял пёс — а девочка лет пяти отвечала ему “ав, ав! ” и заливисто смеялась. Хныкал младенчик на руках у мамы. Кто-то пошел в туалет — я услышала звук спускаемой воды. Мужчина с густым незнакомым голосом что-то говорил про сбитый американский истребитель…
Эти звуковые волны подхватили меня, как мягкие качели, и куда-то повлекли. Я почувствовала, как из меня уходит напряжение — словно стиснутый до судороги кулак медленно разжался… Я заснула…
Когда я проснулась, в подвале было пусто. Рядом с нами на своих матрасах спали еще несколько семей. Тронула Лизино плечо — девочка моя спала мертвецким сном. Я тихо поднялась и вышла.
Еще одну попытку разбудить дочь предпринял муж ближе к 11, когда я приготовила завтрак. Сережа ходил в подвал, щекотал ее и звал — Лиза даже не пошевелилась — в подвале она уже оставалась одна. Она появилась на пороге около полудня — довольная, посвежевшая.
“Лиза, ты будто из спа!” — сказал Сережа.
“Да, я отлично отоSPAлась, — весело сказала она, — наконец-то!”
Лизка села за стол и с аппетитом посмотрела на свой остывший завтрак. В этот момент наши телефоны в унисон издали пронзительный звук и мы побежали вниз.
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
