Мудрость в четырех строках и жизнь на “полную катушку”. К 90-летию Игоря Губермана
Александр ОСТРОВСКИЙ
Имя Игоря Мироновича Губермана давно стало частью культурного наследия русскоязычного мира. Его широко известные “гарики”, афористичные миниатюры, разлетевшиеся на цитаты, невозможно спутать ни с чем: в нескольких строках он соединяет философию, сарказм, жизненную усталость и неожиданную светлую иронию. В нем по-прежнему живет тот самый “хулиганствующий философ”, который умудрился превратить лаконичный жанр четверостишия в полноценное зеркало человеческой души.
Игорь Губерман родился 7 июля 1936 г. в Харькове, но почти сразу семья переехала в Москву, где он сформировался как человек и автор. Окончив школу с золотой медалью, юноша собирался поступать в престижный технический вуз, однако из-за негласных ограничений для евреев дорога туда оказалась закрыта. В итоге Игорь стал студентом Московского института инженеров транспорта, получив профессию инженера-электрика, которая так и не стала его настоящим призванием.
В 1950-е и 1960-е гг. Губерман оказывается в центре неофициальной культурной жизни Москвы. Огромную роль в его судьбе сыграло знакомство с известным диссидентом Александром Гинзбургом. Губерман начал публиковаться в самиздатском журнале “Синтаксис”. Это было время “оттепели”, быстро сменившееся заморозками. Он пишет научно-популярные книги (например, о мозге – “Бехтерев: страницы жизни”), но в ящиках стола уже множатся те самые четверостишия, которым предстоит разлететься по всей стране. Первое название, данное Игорем Губерманом своим текстам, было ироничным и политически окрашенным – “дадзыбао”, по аналогии с китайскими рукописными плакатами с критикой и лозунгами времен “культурной революции”. Губерман, обладавший чутким слухом к абсурду эпохи, подхватил это слово и перенес в свою поэтику. Его четверостишия, бьющие точно в цель, были совершенно не пригодными для официальной печати. Позже появилось домашнее и теплое название “гарики”, образованное от его уменьшительного имени Гарик, которое и закрепилось за этим жанром.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Мы варимся в странном компоте,
Где лгут за глаза и в глаза;
Где каждый в отдельности против,
А вместе – решительно “за”.
* * *
Держа самих себя на мушке,
В чем наша слава, честь и сила,
Мы держим подлых у кормушки,
А слабоумных у кормила.
В биографии Игоря Губермана есть страницы, когда ему, талантливому литератору, пришлось работать “литературным негром”. В начале 1970-х писатель М. А. Поповский был поглощен темой архиепископа-хирурга Войно-Ясенецкого, но у него “горел” договор с “Политиздатом” на повесть о народовольце Николае Морозове. Он предложил написать книгу Губерману. Игорь Миронович согласился при условии полной неприкосновенности его текста. Результатом стала книга “Побежденное время” (1975). Поповский поступил благородно: он не только выплатил гонорар, но и пытался добиться соавторства для Губермана. Однако директор издательства отрезал:
“Нам на обложке вот так хватит одного”.
Имелось в виду еврея. Губерман сохранил теплые отношения с другом и радость от прикосновения к судьбе Морозова.
Совсем иначе сложились отношения с Даниилом Граниным. Известный писатель, будучи крайне занятым, заказал Губерману книгу о революционере Николае Кибальчиче. Игорь Миронович полгода работал над рукописью, написав около двухсот страниц. Когда он предложил Гранину официальное соавторство, мэтр заявил, что никогда не пишет вдвоем и прервал общение. Книга о Кибальчиче так и осталась незавершенной.
Постепенно Губерман входит в круг диссидентов и “отказников”. Общается с учеными, интеллектуалами, людьми, которые открыто или скрыто противостоят системе. В одном из интервью он вспоминал, что его отец прямо говорил: “Тебя посадят раньше, чем ты этого захочешь”. Так и произошло. В 1979 г. Губерман уже был “на карандаше” у КГБ как автор самиздата и человек, подавший документы на выезд в Израиль. Формальным поводом для встречи стал якобы визит в ОВИР, но разговор принял неожиданный характер. Суть беседы сводилась к шантажу: Губерману предложили дать показания против своего друга Виктора Браиловского, редактировавшего подпольный журнал “Евреи в СССР”. Губерман наотрез отказался, и когда от него потребовали подписку о неразглашении самого факта этой беседы, ответил в своей ироничной манере, что подписать не может, так как он человек патологически болтливый и тайну не сохранит. Это был открытый вызов. КГБ стало понятно, что оставлять Губермана на свободе нельзя. Он был арестован по сфальсифицированному обвинению в покупке краденых икон и приговорен к пяти годам лишения свободы.
Лагерь стал центральным опытом его жизни, не только личным, но и литературным. Он не просто выживал, он наблюдал, записывал и анализировал. Именно там родилась его прозаическая книга “Прогулки вокруг барака”, основанная на лагерных дневниках. В своих интервью и в самой книге Губерман часто подчеркивал, что тюрьма стала для него “курсами повышения квалификации”. Она дала ему материал для творчества, возможность лучше понимать людей и проверить самого себя. Его звали “профессором” за умение разгадывать кроссворды и писать апелляции.
В лагере он видел крайности человеческой натуры: бандита-убийцу, плачущего над “Двумя капитанами”, и образцовые тюрьмы, где заключенных методично избивали томом “Молодой гвардии”. Он считает, что даже в условиях несвободы можно ощущать себя счастливым человеком, и вспоминает такой случай. Однажды, в пересыльной тюрьме, арестантов вели с прогулки. В коридоре обычно сидел надзиратель. Но в этот раз его не было, а на тумбочке лежала уже разодранная книга, листочки из которой заключенным выдавали как туалетную бумагу, газет на всех не хватало. Книгу Губерман украл и спрятал. Это оказался Николай Лесков. Потом, лежа в камере, отвернувшись спиной, чтобы надзиратель не видел, читал книгу и был счастлив. А вот строки, в которых он обращается к Богу:
Благодарю Тебя, Создатель,
Что в этой жизни мимолетной
Я был не только созерцатель,
Но и заложник подотчетный.
После освобождения в 1984 г. Игорь Губерман не смог вернуться к прежней жизни, ему было запрещено жить в Москве, и он оказался в положении человека “за 101-м километром”, фактически в новой форме ссылки. В этот момент на помощь пришел поэт Давид Самойлов, живший в эстонском Пярну. Понимая, что бывшему зэку необходимо легальное “пристанище”, он помог ему оформить прописку. Пярну стал для Губермана временным убежищем, где можно было перевести дух после лагеря. В последующие годы он жил между Эстонией и Москвой, фактически в полуподпольном положении, и в 1988 г. эмигрировал в Израиль.
Во время переезда в Землю обетованную Губерман трижды не смог сдержать слез. Первый раз, когда незнакомец в аэропорту в Вене протянул ему бокал коньяка со словами: “Ваш друг Саша Окунь просил встретить вас именно так”. Второй раз он заплакал, зайдя в обычную австрийскую мясную лавку; после пустых советских прилавков вид изобилия вызвал острое чувство унижения за свою страну. А третий раз, уже в Иерусалиме, у Стены Плача. Несмотря на свою нерелигиозность, поэт понял, что оказался дома.
Уезжая из СССР, Губерман не знал об Израиле ничего. Семью кормила жена Татьяна, работавшая в университете, а сам он перебивался случайными занятиями: недолго работал экскурсоводом (и, как шутит, “много и спокойно врал” туристам), потом в газете, на радио, на телевидении. Но в итоге всё это отпало, и осталась сцена. Поездки, выступления, чтение “гариков”, это и стало настоящей профессией. Его концерты не сводятся к простому чтению стихов. С самого начала он просит зрителей писать записки. Причем хвалебные сразу отвергает, они ему неинтересны. А вот вопросы, замечания сохраняет. Некоторые потом публикует в книгах. Записок много, от наивных и смешных до философских. Например, “Существует ли мировой еврейский заговор и как туда записаться?”. Губерман отвечает в своем стиле: да, существует, но приглашение участвовать в нем пока не получил. В интервью последних лет Игорь Губерман довольно жестко отзывается о российском обществе. И отмечает глубоко сидящий страх, не поверхностный, а почти физиологический, накопленный поколениями. Наряду с этим он говорит об имперском сознании, мании величия, привычке к власти и подчинению.
Дыша неистовством и кровью,
Абсурдом и разноязычием,
Россия – трудный сон истории
С его кошмаром и его величием.
Губерман известен своей абсолютно свободной речью. Он легко использует ненормативную лексику и в стихах, и в интервью. Для него это не эпатаж, а естественная часть языка. Однако из своих последователей никого не выделяет. Хотя как-то привел удачный пример. Есть у него шутливое четверостишие:
Устой традиций надо соблюдать,
Пускай не раз ответят вам отказом.
Конечно, дама может и не дать,
Но предложить ты ей всегда обязан.
А вот и подражание:
С тобою вечер провела…
Теперь смотрю, как на дебила…
Конечно, я бы не дала…
Но попросить-то можно было?!
Юбилеи поэта зачастую превращаются в театральное представление. На его 80-летии был устроен шуточный “суд”, в котором приняли участие друзья и коллеги. В роли обвинителя выступил Виктор Шендерович, прокурором стала Дина Рубина, защитником выступил Юлий Ким, а судейское кресло занял художник Александр Окунь. Сам “подсудимый” с иронией признал за собой привычные “прегрешения” – нецензурную лексику, богохульство и склонность высказываться по любому поводу.
Один пункт обвинения, попытка “угнать паровоз из России в Израиль”, отпал сам собой: эксперты напомнили о разной ширине железнодорожной колеи. Признать себя виновным он согласился, но раскаиваться отказался. Публика же, по словам юбиляра, вела себя вполне пристойно, “в основном пила и закусывала”, лишь изредка выкрикивая: “Свободу Губерману!”.
Наша редакция желает Игорю Мироновичу творческого долголетия. Пусть острота слова не притупляется, ирония не теряет меткости, а жизнь продолжает подбрасывать сюжеты, достойные новых “гариков”.
"Еврейская панорама", Берлин
