Как закалялась русскоязычная журналистика Израиля
Ирина КРУПИЦКАЯ
Фото из архива автора
Вчера в ходе пересортировки старых чемоданов-сумок, из одной из них выпал сильно истрепанный лист. Присмотрелась к этой “архаике”: список выпускников университетского спецкурса журналистов школы “Котерет” в Рамат-Авиве 1992 года. Список со всеми нашими тогдашними номерами телефонов — обычных, стационарных телефонов. С мобильными мы еще на том этапе лично не сталкивались.
В списке указан и телефон светлой памяти Ларисы Герштейн — вдохновителя и организатора этого эксклюзивного курса для журналистов-репатриантов из бывшего Союза. Номер телефона, по которому каждый мог ей тогда позвонить: 02-340***…
Лариса курировала буквально все вопросы: подбор преподавателей и студентов (она и сама проводила интереснейшие занятия), тематика, поездки по стране и встречи с представителями самых разных социальных и национальных групп и политических направлений. Лекции читали известные журналисты-писатели с опытом работы в израильских русскоязычных изданиях. Среди них, например, Марк Зайчик и светлой памяти совсем еще молодой Антон Носик. Относительно Антона того периода мы разошлись в воспоминаниях с Сережей Подражанским: он утверждал, что Антон курил сигары, а я запомнила “препода” с курительной трубкой (которая как-то не очень гармонично сочеталась с его еще юным обликом. Может, поэтому он и перешел на сигары?)…
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Одна из опытных спецов по русскоязычным СМИ красочно рассказывала о многочисленных изданиях, которые она возглавляла. По этому поводу одна моя сокурсница шепнула мне:
“А ведь у этого редактора не очень легкая рука. Все издания под ее руководством благополучно закрывались. Я бы остерегалась с ней работать…”.
Нас ежедневно обеспечивали “питанием”: сэндвичами и бутылочками воды. В холле стоял впервые увиденный мной автомат по “производству” не только старых знакомых — какао и кофе, но и… густого горячего молочного напитка, напоминающего кисель, под названием “сахлав”…
Во время моей первой встречи с Ларисой и координатором-уроженцем страны (увы, забыла его имя) я добросовестно пыталась говорить на иврите (как-никак, ульпан закончила). Лариса торжествующе обратилась к своему коллеге: мол, видишь, она уже на иврите говорит! Я приободрилась. Языковая проблема абитуриентов решилась, впрочем, просто: провели тест на знание языка и разделили нас на две группы — более и менее “продвинутую”…
У нас были занятия с интереснейшими знатоками иврита, у каждого из которых была своя особая методика. Например, несколько встреч провела подвижница языка иврит — светлой памяти Майя Бат-Ави..
Иврит преподавали университетские лингвисты на самом высоком уровне. Руководила их работой Батия. Даже имя ее казалось мне необыкновенно экзотичным (позже выяснилось, что так звали дочку фараона, которая спасла от гибели, усыновила и вырастила вождя и учителя евреев Моше / Моисея).
Батия часто использовала в практической работе с “олим” ивритоязычные газеты. Объяснила, что через более “штампованный” газетный язык легче будет осваивать печатное слово. Дело “пошло”. Я добросовестно штудировала газеты в поезде — по дороге из Кирьят-Моцкина в Тель-Авив и назад. Это выглядело солидно, придавало мне уверенности: ведь я читала газету как самый обычный израильтянин.
Со мной завязывали разговоры, я радостно откликалась, справедливо считая, что общение с “носителями” языка особенно важно для совершенствования моей языковой практики. Один раз на станции в ожидании поезда разговорились с пассажиром. Он высоко оценил мои достижения и сказал, что готов способствовать трудоустройству. Где? В архиве, где работает его приятель. Моему восторгу не было границ. Я записала номер телефона благодетеля-волонтера. Своего дать не могла, так как к тому времени мы уже переехали в караванный городок между Акко и Нагарией. Жители городка пользовались общественным телефоном-автоматом. Звонить по записанному телефону отправилась вместе с мужем: боялась от волнения чего-нибудь перепутать. И таки затруднилась: вроде собеседник настойчиво приглашал меня немедленно “приехать в архив на интервью”. Но когда мой муж выразил желание меня сопровождать по указанному адресу, “волонтер” беседу резко оборвал и на дальнейшие попытки выйти на связь не откликнулся…
Я начала понимать, что с чтением местных газет в общественном месте надо проявлять осторожность…
Еще один “инцидент” на почве поиска работы по специальности случился у меня в тот же период учебы в школе “Котерет”, когда я увидела объявление в ивритоязычной газете: требовался корреспондент. Ради таких приятных перспектив я впервые “сорвалась” с занятий на курсах. Не слишком углубляясь в подробности объявления, торопясь, чтобы ушлые сокурсники меня, не дай Б-г, не опередили, я ринулась на набережную Тель-Авива. Разыскала редакцию. Редактор и его зам встретили меня радушно.
Сказали, что им подойдет корреспондент по работе среди русскоязычных и гордых! Гордость — это как бы понятно: в советской печати тоже регулярно гордились достижениями тружеников… Я все допытывалась, о какой сфере деятельности русскоязычного контингента идет речь. Меня никакая не пугала: я ведь профессионал! Имела опыт работы в советских газетах разных направлений. Производственная тема мной хорошо освоена, молодежная, тема культуры и даже спорта.
Да вот уже в Израиле мне довелось интервьюировать футболистов из знаменитой команды “Арсенал”, которые приезжали из Англии — в качестве жеста доброй воли — поиграть, потренировать мальчишек-репатриантов из караванного городка. И известный журналист и редактор Леонид Школьник мой профессионализм оценил!..
Ведь по заданию Школьника я впервые в жизни интервьюировала знаменитых английских мастеров футбола, не имея никаких предварительных футбольных знаний и… не зная английского.
Чтобы подготовить и задать вопросы знаменитостям, понять и зафиксировать их ответы, я сначала привлекла мужа — большого любителя футбола, а затем в процессе самого интервью — хорошо говорившую по-английски девушку-военнослужащую, которая волонтерила в караванном городке репатриантов Хацрот-Ясаф, куда прибыли британцы…
Новые коллеги с набережной Тель-Авива, поняв, наконец, что у меня превратные понятия “о гордости”, перешли на более доступный репатриантке язык, употребив слова “омо” и “лесби”. Из чего я сделала вывод, что речь идет о специализированном издании с медицинским уклоном. В бывшем Союзе ведь имелись разные ведомственные “рупоры информации”. И тут, наверное, тоже что-то подобное! Ведь нас Лариса возила уже на израильское авиационное предприятие, где имелась своя “многотиражка” — дело для Израиля очень редкое, но все же…
Все же с такой сложной темой, которую мне предложили осветить, я затруднилась. Как я поняла, коллег-журналистов весьма интересовали исключительно новые репатрианты — “омо” и “лесби”, у которых имеются эти самые “медицинские особенности”. Как им, гордым беднягам, живется на новом месте? Я взволновалась, интересуясь: где этих упомянутых людей отыскать? Весь мой предшествующий журналистский опыт в таком щекотливом деле явно не мог помочь. Коллеги в ответ лишь переглянулись, приглашая еще заходить…
Когда я в тот же день вернулась после “интервью” на занятия и откровенно поделилась своими затруднениями, сокурсники надо мной сильно потешались. Особенно, помню, Гена Плетинский, объяснивший, что район старой автостанции — как раз место тусовок тех, кто “гордятся”. Он вспоминал, как его уже пытались настойчиво “пригласить на кофе”, но Гена популярно объяснил, что профессионально занимался боксом, и его оставили в покое…
Студентов курса “Котерет” немало возили по стране. Поселения Йеуды и Шомрона. Нам показывали — правда, из окна автобуса — Шхем и библейские горы Гризим и Эйвал. Запомнилась встреча с Яковом Файтельсоном — большим патриотом еврейской Земли. Встречались мы и с его оппонентами.
Зима 1992 года была необычно для Израиля снежной и холодной. В арабском городке Ум-эль-Фахем нашей группе, впрочем, оказали горячий прием. Нас гостеприимно встречали секретарь местного отделения компартии, секретарь комсомольской организации и партийные активисты, некоторые из которых обучались в советских вузах, а их русские жены готовили для нас угощение в “красном уголке”, где все стулья были красного цвета, а на стене представлен весь коммунистический “иконостас”: портреты Маркса, Энгельса, Ленина и местных партийных вождей… Казалось, что мы спим и видим сон о стране, которая уже развалилась, но дело ее живо…
Помню, Полина Капшеева (Лиора Ган) креативно фотографировалась с красным знаменем в руках, а у меня на память сохранился фотоснимок, который я посылала родителям (они приехали позже нас и привезли в своем альбоме это историческое для меня фото). На обратной стороне снимка я указала, что рядом со мной Сергей — сын писателя Григория Кановича, а рядом с лысоватым киевским сатириком Марьяном Беленьким (ныне, увы, уже ушедшим в иной мир)— секретарь местной арабской молодежной организации…
У меня не сохранились снимки с нашего выпускного вечера, который прекрасно провела Лариса Герштейн. Тогда она необыкновенно-завораживающе исполняла под гитару песни Окуджавы, переведенные ею на иврит. Помню, как наша учительница иврита Батия все время просила Ларису не останавливаться, и та послушно продолжала перебирать струны…
Спустя годы мы встретились с Ларисой на заседании “женского форума”, мероприятия которого я освещала для газеты. Вспоминали и тот давний уже “журналистский проект” Ларисы Герштейн 1992 года. Проект, сыгравший огромную роль в дальнейшей моей жизни в Израиле. И, уверена, не только моей. О чем напомнил список выпускников спецкурса журналистики в школе “Котерет” — для репатриантов начала 90-х годов. С номерами наших старых телефонов.
ОТ РЕДАКЦИИ
Среди курсистов кроме вышеназванных имел место быть и уже весьма известный к тому моменту поэт и писатель Игорь Губерман. Был он скромен, доброжелателен и одновременно искрометен. Но, насколько нам известно, особой дисциплинированностью не отличался и некоторые занятия пропускал. Чаще всего это по времени совпадало с его выступлениями перед обожавшей Игоря Мироновича публикой.
