Запомни, сынок: родной язык забывать нельзя
Слава ШИФРИН
"Вот вы смеётесь над всем "русским", а сами-то экскурсии, небось, не по-китайски водите. И заметки свои не на урду пишете". (Неравнодушные радиослушатели).
Летом 1991 года, пока не началась учёба в университете, я служил подсобным рабочим в одной из типографий города Холон. Коллектив типографии представлял собой пёструю этнографическую картину, состоящую из:
— Хозяина типографии по имени "Хорхе" — латиноамериканского еврея с мутным прошлым (У себя в Уругвае он был то ли революционером, то ли наркоторговцем. Скорее — и то, и другое).
— Двух профессиональных полиграфистов (таких Иоганна Гутенберга и Ивана Фёдорова), рыцарей вёрстки и макета — старого "марокканца" Эли и молодого араба Али. В своё время Хорхе переманил Эли из соседней типографии, пообещав ему стремительный карьерный рост. И слово своё Хорхе сдержал: станки установили на втором этаже, и Эли, последние 20 лет видевший только белую стену с портретами раввинов, теперь мог любоваться открывавшимся за окном пейзажем холонской промзоны: мусоркой, грузовиками и стеллажами с готовой продукцией.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Али же в этой типографии родился у вырос, и вся его жизнь проходила между домом в Яффо и типографией в Холоне. Он мечтал накопить денег, съездить в Турцию и привезти оттуда жену-блондинку. Был Али тих, набожен и бесконфликтен. Цитировал Коран, рассуждал о мире и дружбе между народами, ратовал за религиозную толерантность и непрерывно стучал хозяину на других работников.
Бухгалтерией, финансами и всей административной частью заведовала 60-летняя итальянская еврейка, похожая на 45-летнюю Софи Лорен. На гремучей смеси английского, итальянского и иврита Сесилия (или Франческа? за давностью лет я уже не припомню, как её звали) рассказывала мне о Второй мировой войне в Италии и о том, как её семья пережила немецкую оккупацию в Риме.
"Представляешь? — восклицала Сесилия, и её софилореновская грудь вздымалась в такт словам — Соседи знали, что мы евреи, но не сдали нас немцам".
"Итальянцы хорошо относились к евреям?", — спрашивал я.
"Нет, им просто было лень", — отвечала Сесилия, и грудь её согласно опускалась.
На подсобных, неквалифицированных работах были заняты, разумеется, новые репатрианты: доктор технических наук из Новосибирска — специалист по строительству в условиях вечной мерзлоты, дирижёр оркестра русских народных инструментов из Челябинска, товаровед из Сухуми и преподаватель украинского языка и литературы из Черновцов.
А самой колоритной личностью в нашем коллективе был оператор гильотины, бывший вор-рецидивист Иосиф — такой классический урка из советского блатного фольклора ("А на чёрной скамье, на скамье подсудимых…", "По тундре, по широкой дороге мчится скорый "Воркута-Ленинград""). У Иосифа не было ни жены, ни детей, но, как у любого уважающего себя каторжанина, была старушка-мать ("Умру, в чужой земле зароют, заплачет маменька моя, жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда").
Полжизни Иосиф провел по тюрьмам и по лагерям. В начале перестройки вышел по горбачевской амнистии. Вернулся в родные Бендеры. Выкопал из-под старой груши не найденные при обыске драгоценности, за копейки продал отчий дом, забрал старушку-мать и, не ожидая милостей от новой власти, уехал в Израиль.
Иосиф считал себя сионистом.
"Я же мог в любую страну поехать, а выбрал Израиль", — гордо заявлял он.
"Ну, конечно. Какая ещё страна, не задав ни одного вопроса, и не потребовав ни одного документа, даст гражданство и предоставит все права, включая избирательные, четырежды судимому уголовнику?" — подумал я про себя, но, почему-то, не решался произнести вслух.
В Израиле Иосиф сразу устроился по специальности. Ещё во время третьей отсидки он освоил работу на гильотине. Под Воркутой его гильотина рубила бревна, в Холоне — стопы бумаг, но принципы и методология рубки не изменились. К моменту нашего приезда Иосиф уже года два жил в Израиле и прилично (как нам тогда казалось) владел ивритом. Знал он на иврите слов 50, но очень ловко ими оперировал.
Был Иосиф жилист, золотозуб и татуирован. Имён коллег не помнил. Вне зависимости от пола, возраста и языка, ко всем сослуживцам обращался: "Слышь, бродяга". Хозяина уважительно называл "Гражданин начальник".
Во время обеденного перерыва Иосиф ничего не ел (то ли ему западло было есть с терпилами, вроде нас, то ли он настолько испортил себе на зоне пищеварительную систему, что теперь мог питаться только мамкиной домашней пищей). Он садился в сторонке, заваривал себе крепкий кофе, закуривал сигарету "Ноблес" и начинал внимательно изучать газету "Наша страна".
Как-то, набравшись смелости, я присел рядом с Иосифом и поинтересовался у него:
"Скажите, пожалуйста, уважаемый, вы же знаете иврит — зачем вы это читаете?".
Гильотинщик посмотрел на меня так, как опытный сиделец смотрит на первоходку, криво улыбнулся, сверкнув золотым зубом, поднял заскорузлый палец с татуировками на каждой фаланге и назидательно произнёс:
"Запомни, сынок: родной язык забывать нельзя".
Автор — израильский экскурсовод и краевед
