У нас, израильтян, нет чужих детей — и это не пустые слова
Накануне завтрашней трагической даты попробую сказать то, о чем говорить очень трудно. Почему трудно — понятно, слишком тонкая грань между пафосом, нередко граничащим со слащавостью, и тем, что чувствуешь, переживаешь, что не понятно человеку, существующему в другой реальности. А в нашей стране, слава Всевышнему, не ежедневно, а время от времени случаются такие полосы, что не остается места для слов. Тогда ты просто молчишь или плачешь.
Вот эта часто произносимая в Израиле фраза: у нас нет чужих детей. Да, признаюсь, казалась несколько лет назад пафосной, некой фигурой речи, как говорила одна моя бывшая коллега, штампом "33б". Ну какой чужой ребенок может стать тебе родным? Вот этот невоспитанный из соседской семьи? Наглец, щедро усыпающий лестницу пакетами от "бамбы", или банановой кожурой? Когда ты поскальзываешься на этих "дарах природы", ты произносишь не "какая милая кроха", а хрестоматийное "Черт побери!" В лучшем случае…
…Но наступает другой день.
Шла очередная военная операция, не первая, когда вой сирены казался в новинку. Уже не страх, а раздражение и усталость от этих чертовых обстрелов. Ты ходишь на работу, по делам. Ни того, ни другого никто не отменял. Улицы — не так, чтобы совсем безлюдны, но пустовато, маленьких детишек родители дальше нескольких метров от подъезда отпускать не рискуют.
Встречаю на параллельной нашей улице знакомую, гуляющую с пятилетним сынишкой, спрашиваю:
— Что это ты тут дефилируешь? Все-таки неспокойно как-то. А вдруг обстрел?
Молодая мама устало отвечает:
— Садики же не работают. А это сокровище взвоет в закрытой квартире. Дом перевернет похлеще ХАМАСа. Да и чего нам бояться, когда мой старший, наверное, уже в Газе. На звонки не отвечает. Значит, не может, занят, работает.
— Работает?
— Ну да. В танковых войсках…
Дальше мы идем вместе, нам — по дороге. Подходим к расположившейся на травке группе солдат. Они улыбаются, приветливо отвечают на наше "Шалом!" Один отбивает СМС-ку в телефоне, второй — безмятежно шуршит оберткой от шоколада, третий вытягивает из рюкзака бутылку с минералкой. А я представляю, где эти 18-19-летние мальчики будут завтра. И у меня, совершенно светской и не верующей, звучит в голове:
"Барух а-шем… Господи, убереги их, дай им вернуться к мамам!".
Плачу. Конечно, плачу.
А один из парнишек в защитно-зеленом успокаивает:
— Да все хорошо будет! Не переживай!
Они все в эту минуту — родные…
Вечером я включу телевизор, и будут мелькать кадры похорон, и безутешные матери будут провожать в последний путь удивительных, чудесных мальчиков, которым бы жить да жить. Наших мальчиков…
И тем же вечером в эту трансляцию ворвется вой сирены. В нашем подъезде — три многодетные религиозные семьи. До миклата (бомбоубежища) все просто технически не успевают добежать. Как правило, пережидают обстрелы между вторым и третьим этажом. Детки пугаются очень сильно. Их трясет, они жмутся к мамам, держащим на руках самых младших. Маминых рук на всех не хватает. И малыши прижимаются от страха к любому оказавшемуся рядом взрослому. Четырехлетний Эйтан хватает меня за руку. А я… Я обычно не очень лажу с чужими детьми. А тут прижимаю мальчишку покрепче к себе, как психологи в передачах учили, и тихо шепчу на ухо:
— Все будет хорошо, сынок!
Стихает сирена, где-то поблизости шарахает ракета. Взрослые по звуку разрыва пытаются определить, сбита ли "Железным куполом" или упала на открытой местности. Малыши успокаиваются. Эйтан улыбается мне во весь рот.
— Бни! — говорю, — ата — гибор амити! (Сынок! Ты — настоящий герой!)
И это правда. Он — герой, он победил страх.
Храни вас Бог, наши дети!
