Не каждому дано побыть в шкуре первого лица советского государства
Михаил НОРДШТЕЙН, Крефельд, Германия
Из книги "Рубиконы"
Весть о возможном приезде на Сахалин Хрущева в нашей артиллерийской бригаде вызвала переполох. И не только в бригаде. В штабе армии и во всех частях, расположенных на острове. Такая возможность связывалась с его визитом в августе 1958-го в Китай. Возвращаясь оттуда, Никита Сергеевич вполне мог посетить Сахалин, "жемчужину Дальнего Востока", где был в сентябре 1953-го. Ранняя осень на Сахалине — самое благодатное время. Остров во время его приезда нежился в теплой солнечной умиротворенности, и начинающий реформатор высказал тогда мысль, повергшую островитян в трепет: нужны ли здесь надбавки и прочие льготы при таком чудесном климате? Рассказывали, что кто-то из сопровождавших его местных начальников робко сказал:
— Вы правильно подметили, Никита Сергеевич: надбавки, они, конечно, бьют по бюджету. Но с другой стороны…
И популярно разъяснил: сахалинский климат — отнюдь не сахар. Здесь бывают и трескучие морозы, и вьюги, и затяжные дожди. И опять же — отдаленность. Если убрать льготы, приезжий рабочий люд может разбежаться.
Льготы тогда не тронули, но кто знает, что взбредет в голову неугомонному реформатору на этот раз? И вообще, какой объект на Сахалине вознамерится посетить?
Стратеги из штаба армии рассудили: на северный Сахалин к нефтяным вышкам Никита Сергеевич вряд ли поедет. Таких вышек по стране множество. А вот в зверосовхоз, где разводят черно-бурых лисиц, очень даже может завернуть. А там до артиллерийской бригады рукой подать. Значит, что надо первым делом? Первым делом надо привести дорогу от зверосовхоза к бригаде в благопристойный вид.
На "объект" бросили тракторы-тягачи и грузовики вместе с десятками солдат. Остальную часть личного состава тоже сняли с занятий — наводить марафет в самой бригаде.
Творческая мысль начальства работала вовсю. Коль самолет главы государства приземлится в аэропорту Южно-Сахалинска, потребуется почетный воинский караул. Здесь — не Кремль, штатного подразделения для встречи кремлевского гостя на Сахалине нет. Где его взять? Разумеется, в элитном соединении — артиллерийской бригаде. А дальше уже забота бригадного командования.
Нештатная гвардия в бригаде — школа сержантов. В ней — четыре взвода: разведки, связи и два огневых. Какой из них выбрать в почетный караул?
Выбор пал на мой взвод, 1-й огневой. Не берусь судить, был ли он лучшим. Может быть, начальству понравилось, как мы проходили с песней на строевом плацу, а, может, был другой негласный конкурс, в который меня не посвящали. Но факт остается фактом: мне объявили о большом доверии и такой же большой ответственности. Начальником почетного караула назначен только что прибывший в бригаду капитан Петров. Невысокий, пухленький, он изо всех сил старался выглядеть бравым строевиком — картинно щелкал каблуками и подавал команды каким-то петушиным голосом. Это на первых порах вызывало улыбки у курсантов. Петров реагировал на них болезненно.
— Что за смешочки в строю? Распустились тут… Командир 1-го огневого взвода! У вас курсанты или рязанские бабы?
— Курсанты, товарищ капитан. Рязанские бабы остались в Рязанской области.
— Вы бы лучше не в остроумии упражнялись, а больше внимания уделяли строевой подготовке вашего взвода. Но ничего, я быстро научу, как надо вести себя в строю и ходить строевым шагом. С сегодняшнего дня — по два часа строевой!..
Через пару дней комбриг полковник Константинов и его заместитель устроили моему, то есть будущему почетному караулу, строевой смотр. Выправкой курсантов остались довольны, но обмундирование… Старое, выгоревшее на солнце ХБ и поношенные сапоги кое у кого уже "на последнем издыхании".
— Выдать все новое! — распорядился комбриг.
Выдали. Мои курсанты приободрились. Довольны и офицерские жены: в магазин завезли новые промтовары, подкинули и продуктов. Почаще бы Хрущев приезжал на Сахалин!
А мы продолжали тренировки. Петрову как начальнику караула выдали саблю. Он командовал: "Для встречи справа на кра-ул!" Карабины взлетали затворами к подбородкам. Капитан вытаскивал из ножен саблю и, резко повернувшись, шел церемониальным шагом к встречаемому лицу.
Хрущева изображал я. Как в такой ситуации должно вести себя первое лицо в государстве? В моем представлении — идти несколько небрежно, слегка расслабленной походкой. Так я и шел, столь же небрежно поднеся полусогнутую ладонь к виску.
Когда эту картинку впервые увидел комбриг, захохотал. Грохнули и мои курсанты. Кто-то из штабных предложил обрить мне голову и облачить в цивильный костюм, чтобы получалось натуральнее. Но комбриг резонно заметил:
— Тогда под белую сорочку надо запихнуть подушку — обозначить живот. Нет уж, обойдемся без маскарада.
Не дойдя до меня 4-5 шагов, Петров замер и во всю мочь завопил:
— Товарищ Председатель Совета Министров Союза Советских Социалистических республик!..
— Немного потише, Петров, — корректировал комбриг. — Так ты Никиту Сергеевича можешь оглушить своим криком. Давай еще разок…
— Товарищ Председатель Совета Союза Советских… Извините, запнулся.
— Может, ты это Хрущеву скажешь? — язвительно среагировал полковник. — Или по бумажке прочитаешь? Давай снова!
Зато мне комфортно: вся работа — пройтись вдоль строя.
В связи с предполагаемым событием взвод мой оказался в центре внимания не только бригадных, но и армейских начальников. Нас привезли в Южный — в штаб армии. Во дворе его два генерала — замкомандарма и начальник штаба — с группой офицеров проверили, как мы обмундированы. Внешним видом остались довольны, но решили его усилить. Всем курсантам раздали значки отличников Советской Армии, классных специалистов, спортсменов-разрядников. Перепали значки и музыкантам духового оркестра. Чтобы Никита Сергеевич воочию убедился, какие бравые ребята служат на Сахалине.
Затем инструктаж на случай, если после торжественной цермонии Хрущев пожелает пообщаться с воинами: как себя вести, как отвечать на вопросы. Кто-то из штабных офицеров заметил: вряд ли Никита Сергеевич заговорит с личным составом караула. Караул есть караул, вступать с ним в разговоры не положено.
— Надо быть готовыми к любому варианту, — наставительно сказал начальник штаба. — Предположим, Никита Сергеевич похвалит за строевую выправку. Давайте потренируемся….
И курсанты снова и снова гаркали: "Служим Советскому Союзу!"
В заключение — генеральная репетиция. В самый ответственный момент, когда оркестр грянул встречный марш и начальник почетного караула должен был с обнаженной саблей маршировать навстречу главе государства, произошел конфуз. Петров дернул за эфес клинка, но в ножнах что-то заело. Дернул снова — тот же результат. Я уже подошел к строю, а он все еще мучился с саблей. Очевидно, накануне слишком глубоко вогнал ее в ножны.
— Эту музейную рухлядь заменить! — распорядился замкомандующего. — А вы, капитан, могли бы проверить саблю заранее.
— Виноват, товарищ генерал!
Петров так усердно и преданно "ел" глазами генерала, что мне даже стало жалко попавшего впросак служаку. А курсанты откровенно ухмылялись.
Я спросил у замкомандующего, какова моя роль во время встречи Хрущева.
— Как быть с вами? Сделаем так… Как командир взвода будете стоять на правом фланге. И учтите: головой отвечаете за своих подчиненных.
— Так точно! — весело ответил я.
Кому же, как не мне, отвечать за этих ребят! Случись что-либо или не случись, а стрелочник всегда должен быть на подхвате.
На следующее утро ко мне прибежал посыльный:
— Вас вызывает капитан из особого отдела.
Бригадный особист и домик занимал особый: ходу туда без вызова — никому. И никому он в бригаде не подчинялся. Его начальники — в Южном. Офицеры говорили: у него майорская должность и оклад больше, чем у командира полка. Своим служебным временем распоряжается сам. Куда ушел, во сколько пришел — кто проверит? Вот уж непыльная работенка! — завидовали многие. — Ни учений, ни нарядов, ни строевых смотров.
Держался особист официально, видели его редко. Бывал иногда на совещаниях в штабе бригады. В разговоры ни с кем не вступал и, насколько мне известно, дружеских связей с офицерами бригады не поддерживал. Больше сидел в своем домике.
И что он там делает день за днем, какие бумаги составляет? — терялся я в догадках. Досье на каждого офицера, сержанта и солдата? Но что можно, к примеру, написать обо мне помимо того, что уже есть в личном деле? О моих дружеских связях, привязанностях, увлечениях? Но как их не изучай, ничего интересного для контрразведки. А, может, вся моя почтовая переписка проходит через особиста? Но что он там обнаружит? Разнообразием мои письма не отличались: "Жив, здоров, на службе без особых перемен…" А если и есть что-то о моей военной жизни, то общего характера: "Был на учениях", "Готовимся к состязаниям дивизионов…" Письма брата тоже не содержат военных тайн, сестры — тем более. Читай нашу переписку хоть под микроскопом — никакой крамолы не выудишь. Чем еще может заниматься наш особист? Обрабатывать информацию своих тайных осведомителей и писать донесения начальнику? Это уже наверняка. Сексоты есть в каждой роте-батарее, если не в каждом взводе. Интересно, кто этим занимается среди моих курсантов? Выходит, докладывают и обо мне?
Стал по памяти перебирать каждого. Кто? Если и есть такой, то и черт с ним! К свержению советской власти не призываю, антисоветских разговоров не веду.
Все-таки скучная работа у особиста. Канцелярская. Если бы мне предложили такую, ни за какие коврижки не согласился бы, пусть там и должность майорская и оклад высокий.
Но зачем меня вызывает особист? Страх не страх, но пока шел к его домику, точила какая-то тревога.
Дверь домика заперта. Нажал кнопку звонка. Открыл сержант. Я назвал себя.
— Проходите, товарищ капитан ждет вас.
Постучал в указанную мне дверь. За столом — капитан с артиллерийскими эмблемами. По внешнему виду ничем не отличался от офицеров бригады, разве что на лице едва уловимое высокомерие: в бригаде простые армейские офицеры, а он не нам чета — представитель "органов". При моем появлении закрыл толстую тетрадь. Рядом на столе — стопка одинаковых серых папок. На обложке со звездочкой, тисненая надпись: "Личное дело". А есть ли среди них мое?
Я представился. Не вставая из-за стола и не предложив мне сесть, капитан спросил:
— Вы анкетные данные ваших офицеров хорошо знаете?
— Относительно, товарищ капитан. Во взводе — 26 человек, все их основные данные у меня в тетради.
Открыл полевую сумку.
— Не надо зачитывать. Проверим вашу память. Меня интересует курсант Ветров.
— Ветров Михаил. 39-го года рождения, — начал я уверенно. — Из рабочих. Образование восемь классов. Отца нет…
— А куда делся отец?
— Мне сказал, что отца не помнит.
— Так-так, — постучал особист по столу. — Отца не помнит, а куда делся, не знает. Зато мы знаем.
"Мы" он выделил.
— А что с его отцом?
Капитан снисходительно посмотрел на меня и, выдержав многозначительную паузу, сказал:
— Здесь я спрашиваю. Что еще знаете о Ветрове? Не вступал ли он с вами в спор на политзанятиях, не задавал ли провокационных вопросов?
— Нет, не вступал, подобные вопросы не задавал. По характеру сдержан, немногословен. А вообще-то хороший курсант.
— Так-так, — снова бесстрастно бормотнул особист. И вдруг властно: — Ветрова в почетный караул не брать!
— Почему, товарищ капитан?
— Опять задаете вопросы? Я сказал — не брать! Поставьте его в этот день в наряд. Ну что, мне вас учить? Вам все ясно? О нашем разговоре никому ни слова. Вы свободны.
Настроение мне он все-таки испортил. Мало того, что допущена несправедливость, меня, командира взвода, к тому же заставляет врать. Отец Ветрова, наверное, осужден по "политической" статье. Но причем тут сын? Скорее всего, особист страхует себя перед начальством, показывает служебное рвение. Накануне встречи Хрущева принял профилактические меры, проявил бдительность.
Надо бы зайти в казарму и сказать Ветрову: так, мол, и так. Но я решил: успеется. Еще вчера наши тренировки со встречей Хрущева воспринимал как предвкушение интересного события: увижу близко первое лицо государства, будет о чем потом рассказать друзьям и знакомым. Но после разговора с особистом мое участие во всем этом действе показалось дурацким кукольным спектаклем, будто меня дергают за веревочку, и я послушно дергаюсь.
Невеселые мои мысли оборвал Золик Генкин, взводный из 3-го дивизиона.
— Ты радио сегодня слушал?
— Нет, а что?
— А то, что Хрущев уже в Москве. Сегодня утром прилетел.
Я обалдело смотрел на Золика.
— Значит, суматоха с его встречей отменяется…
— Суматоха будет длиться в армии на протяжении всей нашей службы, — философски изрек Золик. — А то, что Хрущев, пролетая над Сахалином, сделал нам ручкой, непреложный факт. Кстати, поспеши в магазин, пока там яблоки не разобрали. А заодно и еще кое-что дефицитное.
Практичный Золик знал, что говорил. У магазина толпились обитатели военного городка. А со стороны зверосовхоза — нарастающий гул тракторов. С "объекта номер 1" возвращалась техника. Несчастной дороге придется ждать приезда очередного высокопоставленного деятеля. В этот же день в бригаде прекратили все покрасочные работы.
Сабля, выданная Петрову, вернется на склад. Дождется ли своей звездной минуты, когда новый начальник караула рванет ее из ножен? А мне уже никогда не увидеть Никиту Хрущева.
Спектакль не состоялся.
