Печальный смех и горькие слезы Бершади

0

«Нет памяти о прежнем; дай о том, что будет, не останется памяти у тех, которые придут после…» (Экклезиаст)

Матвей ГЕЙЗЕР

Фото автора и из авторского архива

 

УНЕСЕННЫЕ ВЕКОМ

Местечко… Штетл на идиш… Штетеле, как ласково называли место своего обитания его жители…

История евреев в Российской Империи — это более всего история местечек, история черты оседлости. Местечки в царской России, пришедшие на смену средневековым европейским гетто и еврейским поселениям в Восточной Европе за долгие годы жизни (точнее — выживания) создали свой, несравнимый ни с каким другим быт, свой уклад, свою культуру, свой характер.

В этих заметках речь пойдет об одном из многих-многих местечек, некогда разбросанных в черте оседлости бескрайней России. Могучая империя рухнула осенью 1917 года. На ее месте возникла новая держава — СССР. Что стало с местечками в новой стране? Революция, казалось бы, подвела «черту» под «чертой оседлости», но вместе с этим были разрушены и многие «вечные ценности» еврейского народа: таинственный мир еврейской Субботы с ее праздничным, даже в самом бедном доме, застольем, с горящими свечами, молитвами, пением, славословием Б-гу, с вкусными яствами, белой скатертью.

Черта под чертою. Пропала оседлость:

Шальное богатство, веселая бедность.

Пропало. Откочевало туда,

Где призрачно счастье, фантомна беда…

Селедочка — слава и гордость стола,

Селедочка в Лету давно уплыла.

(Борис Слуцкий)

Если бы в Лету уплыла только селедочка! Бурный, непостижимый поток революционных перемен в октябре 1917 года беспощадно унес в прошлое целый мир… Ученые раввины, мудрые цадики, меламеды в тесном общении с простым людом — кустарями, ремесленниками, водовозами, балагулами, клезмерами, — создавали особую ауру жизни… Шумные пестрые базары, оживленные толкучки — и в непосредственной близости от них тихие, почти торжественные площади перед синагогами…

Вечный страх изгнания, погромов висел над местечками, гнездился в сердцах его обитателей. Но не было в жизни явления, к которому евреи не научились бы относиться с юмором, — порой только это могло помочь сохранить человеческое достоинство в унизительных условиях черты оседлости.

Никогда не забуду, как часто повторял на идише бершадский сапожник и балагур Хаим Фельдман:

«А эмэсэр шистер вертн гебойрн нор ин Бершадь! (Настоящий сапожник может родиться только в Бершади!) Но почему еврей, не умеющий быть сапожником, непременно хочет стать доктором — я не понимаю».

Заметной фигурой был в Бершади Хаим Фельдман. Порой он выпивал не меньше, чем одесские биндюжники, в этом состоянии его могла утихомирить только его жена — добрая, высоченного роста еврейка. Ее вызывали как «скорую помощь» в любое место Бершади, где оказывался крепко подвыпивший Хаим. Только что веселившийся и буянивший, он затихал и покорно говорил на бершадском идише:

«С тобой, Фрейделе, куда хочешь. Даже в лес».

Еврейский юмор всегда был окрашен печалью, а печаль — юмором. Только в местечке могли возникнуть пословицы типа «Если у тебя нет простыни, не расстраивайся, ты сэкономишь на стирке» или «Если б еврей знал, что думает о нем сосед, в местечке была бы вечная война». А вот еще пример местечкового оптимизма: «Лучше еврей без бороды, чем борода без еврея». Это изречение я услышал впервые от знаменитого бершадского балагула Бенчика, о котором речь пойдет чуть позже. А пока… Немного о прошлом.

***

Когда в Подолии, юго-западной области Украины, возникло поселение, преобразовавшееся в 17-м веке в местечко, а в 1966 году получившее «титул» города, который сегодня известен как Бершадь, — с абсолютной точностью сказать невозможно (впрочем, год основания Москвы тоже точно не известен). А вот то, что на том месте, где сегодня находится Бершадь, то есть на южной окраине бывшего Великого Литовского княжества, была крепость (видимо, давали о себе знать турки и крымские татары) — есть документальные подтверждения 1459 года. Почему крепость была названа Бершадь (были и другие названия, — например, «Бершаджъ», «Бершада», — но не далекие по звучанию)?

Исторически сложилось так, что юго-западная часть Подолии, а с ней и Бершадь, не однажды переходили из рук в руки. Литовцев сменяли турки, турок — казаки, казаков — поляки. Они в самом конце 17-го века присоединили к Польше эти края. Каждый из завоевателей строил укрепления для обороны и убежища на случай опасности.

В пору моего детства витали в Бершади передававшиеся уз уст в уста легенды о лабиринтах, катакомбах, улицах, которые пронизывают всю подземную Бершадь. Многие мои сверстники утверждали, что «если на нас нападут американцы», то они знают, куда спрячут родителей, — всяк оккупировал свое подземелье. Уже когда мы стали взрослыми, то признались друг другу, что никто в этих подземельях так и не побывал. А в детстве… Каждый мечтал стать графом Монте Кристо, если не в Париже, то хотя бы в Бершади.

***

Евреи обитали в Бершади уже в начале 17-го столетия. И едва ни с первых лет проживания в этом местечке в течение всей истории они познали много страшных, жестоких погромов. Самые ужасные издевательства были во времена Богдана Хмельницкого. В особенности те, которые вершились под руководством любимого сподвижника гетмана, казацкого полковника Максима Кривоноса (кстати, советские энциклопедии об этом не пишут, там он значится лишь как герой освободительной войны украинского и белорусского народов). О жестокостях этих погромов у обитателей местечка воспоминания жили в течение столетий. Из книги «Русская история в жизнеописаниях…» выдающегося историка Н.И. Костомарова: «Самое ужасное остервенение показывал народ иудеям: они осуждены были на конечное истребление, и всякая жалость к ним считалась изменой. Свитки закона были извлекаемы из Синагог, казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них иудеев и резали немилосердно… Страшное избиение постигло иудеев из Полонном, где так много их перерезали, что кровь лилась потоками через окошки домов…». Думаю, что такое бывало не только в Полонном, но и в Немирове, Тульчине, Бершади. История Бершади, как, впрочем, и большинства местечек Украины — это трагическая повесть об издевательствах над людьми только за то, что они хранили верность своей вере.

Погромы в Бершади бывали и в 17-м, и в 18-м, и в 19-м, и в начале 20-го века. Спустя более двух с половиной столетий после резни под предводительством Кривоноса, в 1919 году, в Бершадь вошли войска генерала Деникина и учинили погром. Погибло около 200 человек.

***

Бершадь, — одно из самых древних местечек в Украине, — кануло в прошлое совсем недавно.

В 1897 году евреи в Бершади составляли более трех четвертей всего населения; в 1910 году в Бершади проживало 7400 евреев, и это составляло 61% от общего числа жителей. Кроме евреев, там жили украинцы, поляки, греки, но их дома находились, в основном, за пределами местечка. До войны, в 1939 году, в Бершади оставалось свыше 4000 евреев. Большие «колонии» бершадских евреев возникли к тому времени в Москве, в Одессе. В 70-х, начале 80-х годов в Бершади проживало около 2000 евреев. В те годы, в поминальные дни, в канун Рош-Гашана (еврейского Нового Года) у старой синагоги собиралось много народу, приезжали бывшие бершадяне со всех концов Союза.

Летом 2000 года я с киногруппой НТВ (режиссер Вл. Двинский) снова побывал в Бершади. В старой синагоге собрались почти все евреи, оставшиеся там. Их было немногим больше ста человек. И хотя после субботней молитвы состоялось праздничное застолье, даже пели песни, но песни были невеселые. В воскресенье мы поехали на кладбище, там было несколько человек.

Одни подрезали деревья, другие ремонтировали памятники. Володя Двинский, посмотрев на это, произнес: «Мне кажется, что здесь жизнь живее, чем в самом местечке».

По пути с кладбища мне вспомнились стихи Наума Коржавина:

Мир еврейских местечек —

ничего не осталось от них.

Будто Веспасиан здесь

прошелся в пожаре и гуле.

Сальных шуток своих

не отпустит беспутный резник,

И, хлеща по коням,

не споет на шоссе балагула.

Впрочем, о бершадских извозчиках, этих хранителях юмора и истории, у меня воспоминания особые.

Читайте в тему:

Прогулки на станцию с балагулой Бенчиком

***

В 1970 или 1971 году я приехал в Бершадь, преисполненный желания перезахоронить останки моего отца, могила которого находилась где-то на краю кладбища. Его похоронили в холодную зиму 13 января 1942 года. Я нашел Шлойме-шойхета (резника), фамилию точно не помню, кажется, Гуттенмахер. Его почему-то звали Шлойме-почтальон. Он сказал мне следующее: «Если бы был жив твой дедушка, он бы не разрешил это сделать. Ничего, что кости твоего отца покоятся где-то на краю кладбища. Когда придет Мошиах, он разберется, где кого искать. Ты же знаешь, что мы в Бершади не просто хасиды, но брацлавские хасиды (т.е. придерживающиеся учения ребе Нахмана из Брацлава — М.Г.). И это говорит о многом. Такие, как я, Пиня Шор, Давид Долгонос, Исрул Семидуберский, Гедалья Шульман, Эли Марчак в особенности, оставались хасидами всегда». Я вспомнил эти слова Шлойме Гуттенмахера, когда недавно я был в США у Эли Визеля. Он оказал мне честь, приняв меня в своем кабинете в Бостонском университете. Это была вторая моя встреча с ним, первый раз мы виделись в Москве на открытии культурного центра имени Соломона Михоэлса. Тогда нам поговорить удалось очень недолго, а на сей раз Эли Визель не спешил. Мы говорили на идише. Под впечатлением хасидских преданий о ребе Рафаэле Бершадском хочу процитировать Эли Визеля: «Ты спрашиваешь, хасидские легенды — это выдумка или правда? Какая разница? Быть может, это было (эфшер дос ист фор гекимен), а может быть — и нет. Если это было, то, может быть, не совсем так. Даже не всякому еврею хасидские рассказы были понятны. Знаешь почему? Их достоверность узнается сердцем, а не умом. Каждый их рассказывает так, как услышал впервые в детстве, и, сам того не замечая, каждый добавляет чуть-чуть своего».

ПИСАТЕЛЬ БЕРДИЧЕВСКИЙ

Биография еще одного выдающегося еврея связана с Бершадью. Речь идет о знаменитом еврейском писателе Михе-Иосифе Бердичевском. В еврейской энциклопедии Брокгауза–Ефрона статья о нем начинается так: «Родился в 1865 году в Бершади (Подольской губ.) в семье хасидского раввина, получил обычное религиозное воспитание в хедере, затем в Воложинской иешиве, краткой историей которого Б. дебютировал в литературе».

Похоже, что уважаемые господа доктор Л. Каценельсон и барон Д. Гинзбург, под общей редакцией которых вышел четвертый том ЕЭ, не заметили ошибку: во всех других изданиях указывается, что Миха-Иосиф Бердичевский родился в 1865 году в Меджибоже, там же, где Бешт. Но судьбе было угодно, чтобы после окончания знаменитой Воложинской иешивы он «по семейным обстоятельствам», как принято говорить сегодня, оказался в Бершади. Было ему тогда двадцать с небольшим. Живя в Бершади, он написал десятки статей и ряд прозаических произведений. Не все они, к сожалению, дошли до наших дней. Бершадь не очень нравилась начинающему писателю. Может быть, потому, что в какой-то период своей жизни он был «маскилом» (т.е. критиковал хасидизм), а Бершадь была верна учению Бешта.

«Этот большой город очень беден, — богатых в нем можно перечесть по пальцам. Жить в нем тяжко, так как он застроен очень плотно, а в каждом доме живет до двадцати человек, и поэтому в нем нет чистого воздуха… Вообще Бершадь очень замкнута, и у нее нет связи с еврейским миром».

Может быть, такое описание не совсем справедливо. Мой дед мне рассказывал, что в Бершади было немало людей, умевших читать и писать по-русски, и даже подписывавшихся на русские журналы, издававшиеся в Санкт-Петербурге и в Одессе. К тому же в конце 19-го –начале 20-го века, в особенности после постройки узкоколейной железнодорожной ветки, жителям Бершади стало возможно попасть в Одессу, что значительно оживило экономику местечка. Свидетельством тому стало возникновение заводов (сахарный, пивоваренный, чугунолитейный). В Энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (1890 г.) сказано: «Заводы: винокуренный, сахароваренный, кирпичный и черепичный, две водяных мельницы». В других энциклопедиях указывается наличие кожевенных мастерских и большого количества ремесленников.

Итак, Бершадь не очень пришлась по душе выдающемуся еврейскому писателю, но все мы, выходцы из Бершади, благодарны судьбе за то, что она поселила в нашем городе хоть на какое-то время этого знаменитого писателя. И все же без сомнения можно утверждать, что годы, проведенные в Бершади, оставили заметный след в творчестве Бердичевского. Посмертно изданы его собрания сочинений на иврите и на идише. В 1947 году в Израиле открыт дом Михи-Иосифа Бердичевского, тем самым Бершадь как бы представлена в Израиле. Но не только этим. Сегодня в Израиле живут тысячи выходцев из Бершади. Летом 2000 года я побывал на собрании бершадского землячества и понял, как любят они свой город и хранят память о нем.

В марте 2001 года в Нью-Йорке соберется Всемирный съезд выходцев из Бершади. Хочу верить, что все рассказанное на этом собрании будет записано, а потом составит новую книгу, дабы продолжить жизнь Бершади, чтобы след ее остался в еврейской истории.

Читайте в тему:

Жизнь и смерть Сары Браиловской

НЕЗАБЫВАЕМОЕ

Воспоминания все чаще уносят меня в Бершадь, и более всего к тому дню, когда дед, вопреки протестам бабушки и мамы, крепко взял меня за руку и сказал: «Эр мыз геен мыт мир ин зеен мыт зайне ойген» («Он должен пойти со мной и все увидеть своими глазами»). Ничего не понимая, я покорно пошел с дедом. Шли мы долго, сначала мимо бывшего графского парка, за высокой стеной которого я впервые увидел огромные, только начавшие зеленеть вековые дубы. Потрясающей чистоты и свежести воздух пьянил, до сих пор помню вкус этого воздуха. А ведь было это совсем недалеко от гетто, в котором еще несколько дней назад мы прятались в «секрете» (подвале). Улица казалась мне бесконечно длинной, все уныло шли в одном и том же направлении, со всех сторон доносилось всхлипывание, а иногда и громкий плач. А когда мы подошли к сказочно красивой реке, — как не похожа она была на ту реку, грязную, зловонную Дохно, на берегу которой находилось гетто! Помню, я остановился и едва не задохнулся от восторга. К дедушке кто-то подошел и сказал:

«Зачем ребенку все это видеть?»

Дед пожал плечами, глаза его наполнились слезами. О взял меня на руки и перенес через мостик над рекой.

Я увидел огромную толпу людей, наклонившихся над мертвыми, — это раскопали яму, куда немцы сбрасывали расстрелянных. Страшный крик стоял надо рвом: люди спорили из-за мертвых. Не все могли опознать своих. Погода была сырая, стылая. Так и осталось в памяти: ветер и этот плач по-еврейски. И живые ссорятся, делят умерших. А мы своего Давида опознали сразу. Давид — это мой дядя. Его увели в ту ночь, когда расстреливали партизан. Когда за ним пришли, тетя Маля кричала на него, чтобы не выходил, хотела сказать, что его нет. А он вышел. Наутро узнали: если в доме не находили мужчину, взамен уводили семью. В кармане темной куртки — у него заметная была, «сталинка», до войны такие носили, — нашли записку:

«Их гей а корбн фар айх. Дерцейлт Шмиликл» («Я пошел жертвой за вас. Расскажите обо всем Шмилу»).

Тетя Маля до конца дней своих у Б-га прощения молила за то, что кричала на него в ту ночь. Две их дочки остались живы — и выучились, и замуж вышли. А сына, Шмила Гольдштейна, начало войны настигло в Одессе, он учился в мединституте. Их эвакуировали в Самарканд, а потом он ушел на фронт военным врачом. Конец войны встретил в Праге…

Вдруг кто-то отозвал дедушку, — в стороне лежал труп женщины, вполне узнаваемый. Это была тетя Хова, на ее теле не было ни одной раны, наверное, она умерла до расстрела. Говорили, что у нее разорвалось сердце.

В 1990 году вышла моя первая книга — «Соломон Михоэлс». Я посвятил ее памяти моих родителей и начал так:

«К этой книге я шел издалека — из гетто на окраине местечка Бершадь Винницкой области. Тысячи людей загнали в болотистую долину реки Дохно. Был у меня друг Велвеле. Во время войны он оказался с родителями в гетто. Они были беженцами из Бессарабии. Я помню, как плакал навзрыд Велвеле: “Хочу в Бельцы”. Он грозился убежать домой. Родители утешали его и в какой-то день принесли клетку с птичкой. Птичка эта стала единственной отрадой моего и велвелиного детства, мы разговаривали с ней, кормили с рук. Через несколько дней птичка летала по улицам гетто, а мы носились за ней. К вечеру птичка возвращалась в клетку, и мы с Велвеле, уставшие, возвращались домой.

Территория гетто была ограждена колючей проволокой, и людей “выпускали” только на кладбище. Счастливая птичка не знала этих правил и однажды, вспорхнув ввысь, вылетела из гетто. Не задумываясь, Велвеле перелез через колючее ограждение и, весь окровавленный, побежал за птичкой. Проезжавший на мотоцикле полицейский остановился, подошел к Велвеле и ударил его ногой в лицо. Велвеле упал, полицай связал ему руки, веревку привязал к сидению мотоцикла и помчался на полной скорости. Птичка полетела вслед за Велвеле. Помню только крик Велвеле. Больше никогда я его не видел, но крик тот отчетливо слышу всю жизнь…»

В книге С.Я. Маршака «В начале жизни» есть такие слова:

«… почему же все-таки события, глубоко поразившие 2-3-летнего человека, только редко и случайно удерживаются в его памяти?»

Наверное, человек, которому выпало счастливое благополучное детство, не задумается об этом. Но меня, чье раннее детство прошло в гетто, воспоминания тех лет не покидали никогда.

Мне кажется, что я помню, как хоронили в гетто моего отца. Мне было тогда полтора года. Тесная толпа людей, плач, крики, причитания. Дедушка поднимает меня над гробом, мне очень страшно. Я тянусь к бабушке и немного успокаиваюсь, только спрятав лицо у нее на груди…

Совсем недавно, в январе 2001 года, я был в Израиле и встретился в Кармиэле с моим родственником Гришей Фридманом, узником Бершадского гетто. Гриша спросил меня, помню ли я отца. На что его жена, Женя Звоницкая, сказала:

«Как он может помнить, он же был еще совсем маленьким».

И Гриша продолжил:

«А я так хорошо помню твоего папу. Его никто не звал Миша, только Мойшеле. Перед Новым 1942 годом мы с ним уносили доски с мебельной фабрики, чтобы было, чем топить печь. Сначала — к нам в подвал, а потом — в долину, туда, где вы жили».

Гриша задумался и тихо заплакал.

«Знаешь, что стало с этими досками? Они пошли папе на гроб. И на похоронах все причитали:

“Мойшеле никого не утруждал при жизни и не хотел никого утруждать при смерти”.

Мне кажется, на похоронах бабушка Рива держала на руках ребенка и кричала: “Мойшеле, на кого ты оставляешь сына?”. А, может быть, мне все это только кажется…»

МОИ НАХОДКИ В ИЗРАИЛЕ

Во время моей поездки в Израиль в январе 1999 года в газете «Еврейский камертон» я прочел заметку «В памяти моей». Вот отрывки из нее:

«Встреча бывших узников многих гетто в Транснистрии, что в Украине, состоялась в “Шорфронте” на Брайтоне. Поводом для нее стал приезд из Майами узницы гетто Рут Голд, написавшей книгу на английском языке “Воспоминания о Холокосте узницы Бершадского гетто”.

Рут Голд приехала повидаться с друзьями детства, которые вместе с ней, будучи детьми, прошли через ужасы этого гетто.

Были и слезы, радостные встречи с Рут — после 50 лет разлуки. Она рассказала на идиш о своей книге, о том, что видела ребенком в гетто, о мытарствах после войны.

После Бершади Р. Голд прошла еще через несколько гетто и лагерей смерти. Еврейская община Румынии сумела вывезти в 1943 году детей из гетто Транснистрии в Румынию.

После войны детей, переживших гетто, отправили пароходом в Англию. Узнав об этом, Голда Меир приехала за ними и вывезла их в Палестину. На Земле Обетованной Рут начала рассказывать людям об ужасах гетто. Ее рассказы слушали в Израиле с недоверием, — у нее на руке не было номерного знака узника концлагеря. С тем же недоверием она встретилась, переехав на жительство в США. Все это заставило Рут Голд взяться за перо и написать свои воспоминания, чтобы молодое поколение узнало о пережитом. К сожалению, ни в одном из музеев США, посвященных Холокосту, нет ничего об узниках гетто».

В Израиле я встретился с Женей Гольдштейн, двоюродной сестрой моего отца. В годы войны она была с нами в гетто в Бершади. Женя спросила меня, почему никто и ничего не пишет о гетто в Бершади. «Многие считают, что по сравнению с концлагерями гетто — это был рай земной. Я, как ты знаешь, не была в концлагере, но поверь мне, что Бершадское гетто — это был ад. Ты был тогда еще маленький и не все помнишь. Я не умею писать, но пока все в моей памяти, — расскажи за меня». Она вместе со своим мужем вспомнила даже песни, которые возникли в Бершадском гетто. Конечно, я не знал эту песню, но все о чем в ней говорится, видел в детстве. Уже вернувшись в Москву, перечитал «Песни гетто» в переводе Наума Гребнева. А когда читал «Возницу» — слезы навернулись на глаза.

Если едешь в Баланивку,

Не объедешь Авадивку,

Лагерь здесь и есть,

Лагерь здесь и есть.

Горе правит этим краем,

Здесь живем мы, пропадаем.

Нечего нам есть,

Не дают нам есть.

Старому Авраму-Ице

Приказали быть возницей.

И без лишних слов,

И без лишних слов.

Он и грузчик, он и кучер,

На своем возу скрипучем

Возит мертвецов,

Возит мертвецов.

Нелегка его работа,

Минул час, и умер кто-то.

Всех не сосчитать,

Всех не сосчитать.

Он на кладбище в Бершади

Избавляется от клади,

А потом опять

Забирает кладь…

Бедному Авраму-Ице

Спать бы ночью, да не спится.

Мнится: он идет,

Мнится: он идет

Рядом со своею клячей,

Плачет он, да не оплачет

Тех, кого везет.

Всех, кого везет.

В декабре 2000 года мне позвонила из Израиля моя соученица по бершадской школе Лиза Звоницкая.

«Послушай, Марик, — сказала она, — стихи “Возница”, которые и ты, и переводчик выдаете за народные, принадлежат поэту, нашему земляку. Зовут его Борис Зицерман. Он старше нас с тобой, 1926 года рождения. Наверное, поэтому мы друг друга в гетто не знали. Но стихи, которые ты воспроизводишь, — его. Борис с 1992 года живет в Израиле, а в Москве живет его сын, которого, вероятно, ты знаешь, актер Александров».

Что стихи эти были сочинены в бершадском гетто, я не сомневался, но что найдется их автор, — вот это подарок судьбы! Зимой, в декабре 2000 года, будучи в Израиле, я связался по телефону с Борисом Михайловичем Зицерманом. Живет он в Ораде, влюблен в свою новую родину. Из Бершади, оказывается, уехал давно, окончил факультет журналистики университета во Львове, работал в украинской периодической прессе, но стихи писал на русском языке, а по существу — переводил свои стихи с еврейского. Когда он мне прочел «Возницу» на идише, слезы навернулись на глаза: я вновь зримо увидел то, что каждый день видел в гетто. Вскоре мой друг, с которым мы знакомы еще с раннего детства, замечательный человек Шика Альберт дал мне почитать книжечку стихов «Еврейское счастье», автор ее Борис Зицерман. В аннотации к книге я прочел:

«Борис Зицерман — человек интересной и нелегкой судьбы: в самом начале войны оказался в страшном Бершадском гетто… Его озорные и отчаянно смелые сатирические стихи передавались из уст в уста, мгновенно разлетались по всему гетто».

Сборник «Еврейское счастье» был издан в Москве, когда Борису было уже за семьдесят, но, как говорят евреи, счастье запоздалым не бывает, даже если оно еврейское. Читая его стихи из цикла «Местечко», я снова вернулся в Бершадь:

Родом я из местечка,

Из привольной глуши,

Где течет Дохна речка

И шумят камыши…

А вот строфа из другого стихотворения:

Местечко свой Талмуд таскало

На сгорбленной спине невзгод.

И семисвечник зажигало,

Встречало лик святых суббот…

Есть в сборнике стихотворение-портрет, в котором я узнал Нойку-стекольщика, Нойку Звоницкого — изумительной порядочности и трудолюбия человека, отца, взрастившего и воспитавшего четырех достойных дочерей… Вот стихотворение Зицермана «Стекольщик»:

Сутулый, низенький,

С особым вдохновеньем

Приглаживал он к рамам

Лист стекла.

И хатам словно

Возвращалось зренье,

И в окнах синь

Небесная цвела.

А он печалился,

Тая свои невзгоды,

И добротою

Отвечал на зло,

И всем желал он

Солнечной погоды,

Но шли дожди,

И плакало стекло.

И слякоть долгую

Сменил июнь суровый, —

Война полнеба

Заревом зажгла…

Лежал стекольщик,

Истекая кровью.

А рядом — холмик

Битого стекла.

Стекольщик Нюмэлэ…

Он был лишь первой жертвой.

Враги сожгли

Весь местечковый люд.

…Идут, вздыхая,

На поминки вербы,

Роняя свет

В заросший скорбью пруд.

Стекольщик Нойка Звоницкий, к счастью, остался жив. Наверное, был кто-то другой по имени Нюмэлэ, во многом напоминающий Нойку Звоницкого. Но оба они, и Нюмэлэ, и Нойка, в разное время похоронены на еврейском кладбище в Бершади, единственном оставшемся памятнике о былом местечке, знавшем много радости, печали и горя.

* * *

Что есть память — благо или наказание? Уверен: и то, и другое одновременно. Ведь она позволяет не только запоминать, но и забывать. Однако, думая о своем детстве, я все больше и больше убеждаюсь в том, что невозможно забыть, отбросить горькие воспоминания, простить страшную людскую жестокость, свидетелем которой я стал так рано.

Сказано в Мидраше:

«В каждом человеческом сердце живет завет: любить свою родную землю, невзирая на ее климат».

Первые публикации — в газете «Еврейское слово» и журнале "Лехаим"

Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.

Улетевшая птичка Велвеле

Добавить комментарий