Как среднеазиатское восстание 1916 года затронуло eвpeeв и как автору довелось пообщаться с одним из невольных участников этих трагических событий
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
В 1979 году я, тогда совсем еще молодой журналист и студент журфака ТашГУ, оказался в гостях у семьи бухарских евреев — родственников моего друга Иосифа. Когда к праздничному столу вышел патриарх семейства, дед Йосика, я впервые увидел его вблизи. Через всю щеку старика тянулся глубокий старый шрам, а один глаз смотрел с каким-то застывшим, странным прищуром.
За чаем дядя Додик — Давид Залманович — рассказал мне историю этой отметины. В 1916 году, будучи 15-летним подростком, он возвращался домой с базара в Коканде. В этот момент на улицах разворачивался хаос: конные казаки жестко разгоняли восставших узбеков. Пролетавший мимо казак на всем скаку ударил прижавшегося к стене мальчишку нагайкой прямо по лицу. Додика долго лечили, но рубец остался на всю жизнь, а пораненный глаз с тех пор почти ничего не видел.
— Но второй глаз у меня как у орла, — улыбнулся старик. – И я надеюсь еще увидеть им святой город Иерушалаим!
Эта личная трагедия одного кокандского подростка — наглядное свидетельство того, как масштабный и кровавый конфликт 1916 года втянул в свою орбиту людей, которые не имели к нему прямого отношения.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
ДВА МИРА ПОД ОДНОЙ УГРОЗОЙ
Летом 1916 года Российскую империю сотряс один из самых масштабных внутренних кризисов Первой мировой войны. Когда степи и кишлаки Туркестана вспыхнули в ответе на указ Николая II о мобилизации “инородцев” на тыловые работы, в эпицентре хаоса оказалось и еврейское население региона.
К этому моменту еврейская община Туркестанского края состояла из двух принципиально разных групп.
Бухарские евреи — коренные жители региона, веками жившие бок о бок с узбеками и таджиками, говорившие на еврейско-таджикском диалекте и составлявшие основу местной торговли и текстильного дела (как семья дяди Додика).
Евреи-ашкеназы — врачи, инженеры, чиновники и купцы, прибывшие из европейской части империи после присоединения Средней Азии к России.
Когда регион погрузился в хаос, обе группы оказались между молотом и наковальней. Для восставших дехкан все “новогородские” европейцы сливались с образом имперской власти. А бухарские евреи, хотя и жили в старых махаллинских кварталах, воспринимались через призму их экономического положения.
“В глазах разоренного дехканина или кочевника, потерявшего землю в ходе колонизационной политики, еврейский купец или владелец хлопкоочистительного завода был едва ли не таким же символом новой системы, как и царский чиновник”, — отмечали современники событий.
ПРИЗЫВ ПРОТИВ ПРИЗЫВА
Главным триггером взрыва стало высочайшее повеление от 25 июня 1916 года о принудительном привлечении мужского населения на прифронтовые работы. Указ касался коренных мусульманских народов, никогда прежде не подлежавших воинской повинности.
Евреев этот конкретный призыв не коснулся.
Ашкеназы подлежали общеимперскому призыву в действующую армию на общих основаниях.
Бухарские евреи имели иной правовой статус и под категорию “призываемых на тыловые работы инородцев” юридически не подпадали.
Это различие лишь усиливало социальное напряжение на улицах городов. В глазах бунтующего населения возникало ощущение несправедливости: принудительный забор мужчин на фронт разрушал мусульманские семьи, пока их соседи-иноверцы продолжали вести привычную жизнь.
Целенаправленных, организованных еврейских погромов со стороны восставших историки не фиксируют — основной гнев народной стихии был направлен на волостных управителей, царских чиновников и переселенческие поселки. Однако избежать удара еврейским общинам не удалось.
Стихийное насилие и слепая месть: как демонстрирует история 15-летнего Додика из Коканда, в пылу уличных стычек и жестких разгонов царские карательные отряды и казаки часто не разбирали, кто перед ними — бунтующий дехканин или случайно оказавшийся на улице еврейский подросток.
Повстанцы разрушали телеграфные линии, сжигали мосты и разбирали рельсы. Торговля хлопком — главный источник дохода бухарско-еврейского купечества — полностью остановилась. В Намангане, Андижане и мелких торговых пунктах лавки и склады грабили в общем потоке городских беспорядков.
Еврейские семьи были вынуждены искать защиты за стенами укрепленных европейских кварталов и у гарнизонов царских войск, что еще сильнее связывало их образ в глазах местного населения с имперской администрацией.
ЭХО КОКАНДСКОГО БАЗАРА
Подавление восстания 1916 года было беспощадным и оставило глубокий шрам на истории Средней Азии — такой же неизгладимый, как тот, что остался на лице дяди Додика. Регион погрузился в глубокую депрессию, за которой последовали революционные потрясения 1917 года и Гражданская война.
Спустя десятилетия, сидя за мирным столом в Ташкенте 1979 года, старик вспоминал тот удар нагайкой не с ненавистью, а с тихой мудростью человека, пережившего крушение империй. Его история стала напоминанием о том, что в жерновах больших исторических катаклизмов первыми страдают именно те, кто просто шел домой с базара.
Давид Залманович мечтал увидеть Израиль и быть похороненным в еврейской земле. Его мечта сбылась через девять лет после нашего знакомства: семья Йосика в полном составе отправилась на Землю обетованную. Иосиф рассказывал, как его престарелый дед после выхода из самолета расплакался.
— Некоторые старики становились на колени и целовали асфальт взлетно-посадочной полосы, — сказал я Иосифу.
— Нет, у дедушки на такое не было сил. Спасибо, что мы его смогли привезти. А израильские врачи смогли продлить ему годы жизни.
Давид Залманович дожил до 95 лет. Похоронен бывший кокандский парнишка, ставший невольным участником исторических событий, в Иерусалиме — городе, увидеть который он мечтал всю жизнь.
