Дорога чести у великих истоков
Захар ГЕЛЬМАН, Реховот
Когда в начале 60-х годов теперь уже прошлого века я впервые переступил порог квартиры Раисы Моисеевны Азарх на Воронцовской улице в Москве, недалеко от станции метро "Таганская", о ее обитательнице я знал совсем немного. Книги Азарх "Дорога чести" и "У великих истоков" с дарственными надписями автора моей маме стояли на книжной полке в нашей квартире вначале в Измайлово, а затем, после переезда, перекочевали и на улицу Трофимова в Кожухово. Основные сведения о том, чем занималась Раиса Моисеевна, я почерпнул из рассказов моей мамы, Сои Захаровны Трейберман, которая работала участковым врачом в поликлинике №104. Обслуживание того дома, в котором жила Раиса Моисеевна, входило в обязанность доктора Трейберман.
Моя мама действительно была не только замечательным врачом, но и очень мужественной женщиной. К тому же ее отличали несомненное личное обаяние и коммуникабельность. Пациенты в ней души не чаяли. О ее профессиональных и человеческих качествах говорит такой факт — в 1966 году она едва не получила "Гертруду", то есть могла стать Героем Соцтруда. Но кто-то из достаточно высоких партийных и советских начальников "вовремя" вспомнил о ее еврействе, и награждение ограничилось тогдашним орденом "Знак Почета", тоже, к слову говоря, имевшему достаточно высокий статус.
Когда во время праздников или каких-либо торжеств моя мама надевала все свои награды, особенное впечатление на "понимавших" производили ее боевые ордена, среди которых были орден Красной Звезды и орден Боевого Красного Знамени. Несомненно, Раису Моисеевну Азарх следует отнести к когорте "особенно понимавших", ибо она была одной из первых женщин, награжденных орденом Боевого Красного Знамени.
На Раису Моисеевну Азарх воздействовало не только обаяние моей мамы, но и ее высокий профессионализм. В конце концов, писательницу Азарх, родившуюся в конце ХIХ века и успевшую повоевать едва не на всех войнах ХХ века, не отличало богатырское здоровье. Думаю, что на Раису Моисеевну не могла не произвести впечатления и сама биография моей мамы. Родившись в бедной семье в еврейском местечке в Украине, окончив всего лишь семилетку в школе на украинском языке, мама смогла поступить в Курский медицинский институт, который с успехом окончила в 1940 году. И самое главное — Раисе Моисеевне, пламенной большевичке, в определенном смысле льстил тот факт, что моя мама вступила в партию в 1939 году. Поэтому писательница Азарх, которая на два десятка лет была старше мамы, в дарственных надписях на своих книгах обращалась к ней не только как к "врачу-гуманисту", но и как к "большевистской врачебной смене".
Опять же, к слову говоря, хотя моя мама обычно представлялась "документально", то есть как Соя Захаровна, Раиса Моисеевна (и не только она) называли ее Зоей Захаровной. В принципе, подобное "переименование" — обычная практика с именами (не только еврейскими), звучащими не совсем по-русски. Однако, на мой взгляд, доктор Азарх прошла такую мясорубку "сталинского интернационализма", что вспоминать о своем еврействе просто опасалась.
Не могу забыть такой случай. Однажды, разговаривая с Раисой Моисеевной по телефону, я поприветствовал ее на идише и даже попытался продолжить разговор на этом языке, который, признаюсь, знаю далеко не в совершенстве. И, тем не менее за правильность построения простых фраз могу поручиться. Раиса Моисеевна ответила мне по-русски. Я подумал, что она не расслышала меня и вновь повторил сказанное на идише. Теперь ответ по-русски прозвучал с металлическими нотками. Несмотря на малость тогдашних моих лет, я все понял и больше никогда с писательницей Азарх на мамэ-лошн не заговаривал.
Показательно, что моя бабушка (мама моей мамы, Марьям Гершковна Трейберман, (урожденная Гольдшмидт), совершенно неграмотная женщина, но прошедшая тяжелую школу жизни, как-то заметила, что "с большими начальниками-евреями первыми на идише начинать разговор не следует".
"Молодым врачом входит она в революцию, участвует в политической и вооруженной борьбе за победу Октября в Москве, — пишет о Раисе Азарх в предисловии к "Великим истокам", изданным в Москве, И.Данишевский, член партии с 1919 года. Р.М.Азарх — политкомиссар на ряде фронтов и организатор военно-санитарного дела на различных фронтах, "оказывается в ответственные моменты в самой гуще событий, на самых напряженных участках гражданской войны". (Р.М.Азарх. "У великих истоков. Военные мемуары". М.: Военное издательство министерства обороны СССР, 1967. — с. 3).
Раиса Азарх вступила в большевистскую партию в 1918 году. До этого она успела получить среднее образование в России и высшее медицинское — в Европе. У меня нет сведений, в каком конкретно европейском университете училась уроженка Украины Раиса Азарх, но известно, что она в совершенстве владела немецким языком и несколько хуже — французским. Позже, оказавшись по заданию советского правительства в Испании во время разгоревшейся там гражданской войны, она неплохо овладела и испанским.
Рассказывая о себе, Раиса Моисеевна обращала внимание, прежде всего, на свою деятельность в качестве врача и организатора санитарной службы. И, тем не менее, даже из ее книг можно почерпнуть сведения, указывающие на то, что перед ней ставились и другие задачи. Вот как она описывает свое участие в октябрьских событиях 1917 года в Москве:
"Узнав, что мы располагаем закрытой санитарной машиной и готовы выполнить любое поручение, член Военно-революционного комитета Аросев (Александр Яковлевич Аросев, советский политический деятель, писатель, друг детства В.М.Молотова, отец актрисы Ольги Аросевой, был расстрелян, как враг народа, в 1938 году — З.Г.) дает задание разведать район Думской и Красной площадей и, если удастся, пробраться в Кремль, выяснить положение 56-го полка.
Оказав помощь раненым, разыскиваю шофера с "санитарки". Мы предвидели, что санитарные машины могут понадобиться для выполнения сложных заданий, и выделили для них самых стойких, проверенных шоферов. И надо сказать, они полностью оправдали наши надежды". (Р.М.Азарх. "У великих истоков…" с. 32). Азарх удается на санитарных машинах миновать заставы юнкеров и "ударниц" — военнослужащих-женщин, укомплектованных в так называемые "ударные батальоны", попасть в Кремль, занятый на тот момент юнкерами, и произвести вполне профессиональную разведку. По всей видимости, так начиналась разведывательная деятельность Раисы Моисеевны Азарх. Только оказавшись в Израиле, я узнал, что "товарищ Азарх" проходила по ведомству советской военной разведки.
На мой взгляд, книге "У великих истоков" недостает живости повествования. Подобное, к сожалению, характерно для жанра мемуарной литературы советского периода, когда автор опасался сказать "лишнее", расставить "не те акценты", ненароком ошибиться и, в итоге, пострадать за "содеянное". Тем не менее в книге Раисы Азарх немало эпизодов из истории Гражданской войны, которые читаются с интересом.
Вот она пишет об антисоветском восстании дивизии атамана Никифора Григорьева.
"Санитарная летучка — целый поезд. Классные вагоны сверкают чистотой, мягкие тюфяки застелены чистыми простынями, вагон-операционная, вагон-аптека, врачи, сестры — настоящий лазарет на колесах. Такая санитарная летучка вышла на фронт из Киева после первомайских торжеств. Едва поезд остановился на станции Знаменка, в дверях вагонов появились вооруженные люди.
— Сдавай оружие! Кто не сдаст — к стенке!
— Кто вы такие?..
— Из штаба Григорьева.
— Значит, против советской власти?
— Поговори у нас! Мы и есть за советскую власть! Только не за ту, что идет сверху. А за Советы без коммунистов, без кацапов, без жидов. Сдавай оружие!
— Нет у нас никакого оружия. Не верите — ищите…
Перевернуты тюфяки, измяты и сброшены простыни. Обыск закончен. Лязгнули буфера, прогудел паровоз, санитарный поезд двинулся дальше".
И бороться с сыпным тифом, и ползти под шквальным пулеметным огнем, и скакать на лошади приходилось доктору Раисе Азарх. Обо всем этом она и повествует в книге "У великих истоков".
Раиса Моисеевна рассказала моей маме и о самом трагическом эпизоде ее жизни — гибели сына. Она звала его Мурзиком. Непонятно, была ли Раиса Азарх замужем за отцом Мурзика Михаилом Васильевичем Крюковым, который позже занял должность начальника Мосстроя, президента Академии архитектуры. В книге она отмечает как бы мимоходом, что: "отец Мурзика… пришел проводить нас перед отъездом из Москвы. К тому времени он стал уже коммунистом. Мне захотелось показать ему сына, который родился и вырос в такие трудные, грозные дни. Малыш спал. Я разбудила его, закутала, вынесла на перрон. Мальчик равнодушно посмотрел на незнакомого чернобородого мужчину и задремал у меня на груди". Хронологически книга завершается 1927 годом. Раиса Азарх и Мурзик живут в Харькове, тогдашней украинской столице. Писательница работает в Госиздате Украины. Последние страницы Раиса Моисеевна посвящает исключительно сыну:
"…Я готовилась к поездке за рубеж: меня собирались командировать на Выставку книги в Лейпциг. Очень хотелось взять с собой ребенка. Я понимала, что с ним будет трудно, но так велико было желание долго быть вместе!
— Возьми меня, мамуля! Может, мне больше никогда-никогда не удастся туда попасть…
— Что ты, любимый! Вся твоя жизнь впереди. И она будет солнечной. Ведь мы за это боролись.
— Ну, хорошо. Тогда расскажи, как все будет при коммунизме.
— Это очень трудно, сынок. Такие ребята, как ты, доживут, увидят. А рассказать это невозможно.
— Без тебя, мама, я не хочу доживать, — сквозь слезы говорит Мурзик".
…Мурзик часто провожает свою маму на работу. Но однажды случилось непоправимое. Представляю себе, с какой болью писались Раисой Азарх строки, которые я сейчас процитирую:
"Мы с Мурзиком вместе вышли из дому. А домой его принесли мои друзья. Принесли окровавленного, закутанного в чужие одеяла… Он возвращался один, спешил на урок. У здания Госиздата Украины моего мальчика сбил пьяный шофер".
Но Мурзик умер не сразу.
" — Мамочка, что это со мной случилось? Я попал под автомобиль?
— Нет, дорогой. Ты просто упал и разбил головку.
— А почему все в белых халатах?
— Ты в больнице, дружок.
— Мне плохо, мамочка…
…Вечер. Почему так сосредоточен врач? Почему снова собирают консилиум? Все поднялись наверх. Наконец, зовут меня. Так, вероятно, идут на эшафот…
Говорит хирург:
— С моей стороны всё отлично.
Терапевт:
— Сердце работает хорошо.
Невропатолог:
— Мне не нравится выпадение рефлексов. Мальчик никого не узнает.
— Он очень ослаб, — объясняю я.
— Возможно… Мы ничего не утверждаем. И все же надо быть ко всему готовой.
…Как холодно, как одиноко! Вокруг друзья, а я одна!
После долгих просьб мне около полуночи разрешили пройти к сыну. В комнате горела только одна свеча. При моем появлении все отошли от постельки.
Мурзик умирал. Сердце еще чуть-чуть билось, но лобик уже похолодел. Когда остыли даже кончики пальцев, я попросила перенести ребенка в мой дом".
У Раисы Моисеевны больше не было детей. С большой нежностью, почти с материнской любовью, она относилась к своему племяннику Додику, сыну ее сестры, у которой личная жизнь тоже не сложилась — она недолго прожила с мужем. Не помню имя сестры, а может быть, я его и не знал, но с Додиком Раиса Моисеевна меня познакомила. Он был старше меня на пару-тройку лет, но уже учился в Военно-медицинской академии (ВМА) в Ленинграде. Я же, тогда еще школьник, в разговоре с ним, курсантом, выразил желание последовать его примеру. И в принципе мне надо бы благодарить Додика, который сразу же пояснил мне, что "евреев туда не берут, а он попал потому, что записан по папе русским". Разумеется, и без совета Додика мои родители, всегда умевшие влиять на меня, не допустили бы своего сына к такому обреченному на провал испытанию и бессмысленной трате драгоценного времени в ситуации, когда его тратить просто глупо. Пытаться пробить стену антисемитизма в вузах, заведомо закрытых "по пятому пункту", решались немногие. Как ни странно, по рассказам той же Раисы Моисеевны, "русскому по папе Додику", тем не менее пришлось испить в ВМА "чашу антисемитизма". В итоге, благодаря хлопотам друзей писательницы Азарх Додик перевелся в Первый московский медицинский институт, который и окончил. О дальнейшей его судьбе мне неизвестно.
Признаюсь, революционная деятельность Раисы Моисеевны меня интересовала намного меньше, чем рассказы о ее пребывании в Испании, в рядах республиканских бойцов, противостоявших солдатам генерала Франко. Предполагаю, что не так-то просто было писательнице Азарх общаться с подростком, каковым тогда являлся автор этих заметок. Вероятно, Раиса Моисеевна решила увлечь подростка в некотором смысле детективной историей. Поэтому она поведала мне и в самом деле поразительный случай, когда в ее шоферы в Валенсии затесался агент франкистской разведки, оказавшийся племянником Примо де Ривера, "черного диктатора", которого считали "палачом Испании". Позже эту историю я прочитал в книге Раисы Азарх "Дорога чести", впервые вышедшей в Москве в издательстве "Советский писатель" в 1956 году. Эта книга автобиографична. Себя писательница Азарх вывела под именем Эрны, врача, прибывшего в Испанию для налаживания медико-санитарной службы.
"Здесь, в Валенсии, ей сказали, — пишет Раиса Азарх от имени своей героини, — что она намечается советником к министру здравоохранения Федерике Мон-Сени, входившей в правительство от анархистов.
— Задача у вас будет нелегкая, — предупреждали Эрну товарищи. — Прислушиваться к советам, учиться анархисты — вернее, их вожди — не привыкли". (Р.М.Азарх. "Дорога чести". Роман. Переработанное издание. М.: Советский писатель, 1966. с. 33). Один из руководителей советской разведки Павел Судоплатов обращает внимание в своих воспоминаниях, что "в течение 1936-1939 гг. в Испании шла, в сущности, не одна, а две войны, обе не на жизнь, а на смерть". Действительно, франкисты воевали с республиканцами, но и ряды республиканцев не были едины. Сторонники Сталина активно противостояли троцкистам, на стороне которых часто выступали и анархисты. Понятно, что положительную характеристику представителям анархистов писательница Азарх дать не могла. Вот как она описывает свое знакомство с министром Мон-Сени, которой в кафе ее представил советник генерального штаба генерал Петрович: "Точно в назначенный час к столику подошла высокая, крупная женщина в сопровождении мужчины, который был на две головы ниже ее; он почтительно семенил короткими ножками ровно на шаг позади своей дамы. Женщина была одета в черное шерстяное платье с белым накрахмаленным воротничком и белыми манжетами. Ото всей ее фигуры веяло подчеркнутой мужественностью.
Генерал Петрович поднялся и познакомил дам. Эрна продолжала, как того требовал этикет, сидеть. Мон-Сени мгновенно учла это; от ее быстрого взгляда не укрылось также, что Эрна была одета с изящной простотой, что длинные косы ее были уложены по-испански, короной, что Эрна казалась хрупкой. Все это совершенно не вязалось с представлением, которое сложилось у Мон-Сени о женщинах той страны, откуда приехала Эрна.
Тем не менее в начале разговора Эрна чувствовала в тоне женщины-министра сухость, пожалуй, даже некоторую враждебность. Анархисты не звали таких людей, как Эрна, сюда. И Эрна понимала, что надо, необходимо сохранить вежливую сдержанность.
— Испанцы — лучшие хирурги в мире, — говорила Мон-Сени, отвечая на вопрос Петровича, осведомившегося о том, как идут дела. — В наших госпиталях лечение превосходное.
— Однако я был у товарища в госпитале Святого Лазаря, так там в гражданском отделении столько услышал воплей и жалоб, — заметил Петрович.
Анархистка передернула плечами:
— У нас в народе существует поверье, что половина боли проходит, если выкричишься, всласть постонешь.
Эрна сдержала вспыхнувшее чувство протеста".
В книге много внимания уделено легендарному генералу Лукачу, который, на самом деле, был никем иным, как венгерским писателем-коммунистом Мате Залкой. Но и Мате Залка — тоже псевдоним. Под эти именем творил Бела Франкль, родившийся, как пишут в его биографиях, в семье крестьянина-корчмаря, еврея по происхождению. По натуре Бела Франкль был искателем приключений. Оказавшись в плену в России, бывший австро-венгерский солдат в 1918 году создает в Сибири из таких же пленных уроженцев Венгрии интернациональный отряд, который, если верить некоторым публикациям, проводил карательные операции против врагов Советской власти. После окончания Гражданской войны в России Бела Франкль, которого большинство знало, как Мате Залку, прославился на литературном поприще. Он автор нескольких книг на военную тематику.
Признаться, для меня было откровением, когда в Израиле я узнал, что Раиса Азарх прибыла в Испанию, будучи женой генерала Лукача, то есть того же Матэ Залки. В известных мне биографиях Залки и Азарх не говорится, что они были супругами. И в "Дороге чести" об этом ни слова. С другой стороны, о Залке-Лукаче Азарх пишет с такой теплотой, что отрицать факт их любовных отношений я не берусь.
"Приглядываясь к Лукачу, Эрна замечала следы утомления, задумчивость — всё это было так необычно для жизнерадостного, полного энергии лучистого Матэ.
Теперь они виделись реже, чем в первые дни". (Р.М.Азарх. "Дорога чести…" с. 291).
Генерал Лукач погиб на передовой 11 июня 1937 года. Снаряд попал в автомобиль, в котором он ехал с еще одним командиром. В "Дороге чести" этот эпизод заканчивается так:
"В нескольких шагах от воронки лежал генерал Лукач, как подрубленный ясень, с лицом, обращенным к небу. Ветерок слегка шевелил его каштановые мягкие волосы. Из правого уха тянулась красная струйка.
Он никогда не был так красив. Следы страдания исчезли, лицо хранило следы глубокой задумчивости".
В одном из очерков, посвященных Залке, я прочитал, что он уехал из СССР в Испанию, ибо опасался ареста — начиналась "эра Большого террора". Но верно говорят — от судьбы не уйдешь. Бела Франкль, он же Матэ Залка, он же генерал Лукач погиб в том же году, когда были расстреляны многие из его друзей. Пройдет тридцать лет, и Раиса Моисеевна скажет моей маме, что "Залке еще повезло не испытать пыточных камер подручных Ягоды, Ежова и Берии". Поразительно, но до конца жизни доктор Азарх, ставшая писательницей, считала, что "сталинский террор был организован теми, кто предал идеалы Октября". И ведь это несмотря на тот факт, что Раиса Моисеевна не избежала бериевских застенков.
Согласно недавно рассекреченным документам, Николай Ежов докладывал Сталину о якобы имевшихся данных о связи Азарх с троцкистами. Ей пытались вменить участие в подготовке покушения на Лазаря Кагановича. Но если я не ошибаюсь, в 30-е годы ее не тронули. Раису Азарх арестовали в конце 40-х годов. Ей "приплели" космополитизм. Но, по всей видимости, не забыли литературную деятельность. Опубликованный в 1935 году роман "Пятая армия" посчитали неудачным. Журнал "Литературный фронт" назвал тогда это произведение "содержащим грубые извращения истории нашей партии".
Арестованная Азарх одно время содержалась в одиночной камере. Она рассказывала моей маме, что в карцере едва не тронулась умом. От сумасшествия ее спасла… крыса, которую она подкармливала, ибо долгое время рядом не было других живых существ.
Нигде в своих книгах Раиса Азарх ни словом не обмолвилась о своей разведывательной деятельности. Правда, в конце "Дороги чести" можно прочитать такое предложение: "Переехав границу, она опять станет австрийской туристкой, и кто знает, доберется ли она вообще до родной земли…".
Во время Гражданской войны в Испании там активно действовала советская разведка. Но об этом в "Дороге чести" ни слова. Конечно же, тогдашние редакторы не пропустили бы упоминания о репрессированных в разные годы Яне Берзине и Науме Эйтингоне. Азарх отлично усвоила уроки, которые преподала ей страна Советов. Она не собиралась вновь искать живые существа в чекистских застенках. Поэтому, полагаю, даже с близкими друзьями доктор Азарх не делилась воспоминаниями об Александре Орлове (Лейбе Фельдбине), резиденте советской разведки в Испании, который, предвидя свое "устранение", порвал с московскими кураторами и бежал за океан. Позже, в начале пятидесятых годов, он напишет свою знаменитую книгу, разоблачающую сталинские преступления.
По той же причине писательнице Азарх пришлось перевирать историю гражданской войны в Испании. Она ни словом не обмолвилась о генерале Клебере, под именем которого в рядах республиканцев воевал Моше (Манфред) Штерн.
Судьба этого человека похожа на судьбу генерала Лукача. Как и Матэ Залка, Штерн — бывший австро-венгерский военнопленный, воевавший во время гражданской войны в России на стороне "красных". Именно ему подчинялся Залка во время обороны Мадрида. И хотя отношения между этими двумя генералами нельзя назвать особенно дружественными, генерал Лукач так отзывался о Клебере: "Я могу Клебера даже очень не любить, но он герой".
Что же касается Азарх, то она, вслед за официальной советской историографией, героем обороны Мадрида называет только Матэ Залку. И причина здесь очевидна. Моше Штерн погиб не в Испании. Незаконно репрессированный, он умер в одном из сибирских лагерей в 1954 году. Разве о зэке, пусть даже с героической биографией, Раиса Моисеевна могла написать хотя бы строчку? И, думаю, не ее в том вина.
В советской исторической литературе в принципе нельзя было найти сведений о том, что именно евреи составляли не менее четверти состава интербригад, сражавшихся на стороне испанских республиканцев. Хотя в процентном отношении к населению большинства государств, откуда прибыли интербригадовцы, число евреев не превышало четыре процента. В довоенной Польше проживало около десяти процентов евреев, и в составе польских интербригад почти половину составляли наши братья. Так же много евреев было в составе венгерского батальона имени Ракоши и во французском батальоне "Шестое февраля". Более того, на стороне республиканцев в составе польской бригады воевал отдельный Еврейский батальон, названный именем 24-х летнего еврейского парня Нафтали Ботвина, которого правительство Пилсудского казнило за убийство агента местной охранки. Понятно, что сведений о Ботвине в "Дороге чести" нет и быть не могло.
Вообще, надо сказать, Раиса Моисеевна проявила чрезмерную осторожность в именах. В начале 60-х годов участие генерала Павла Ивановича Батова в Гражданской войне в Испании уже не было секретом. Но писательница Азарх и здесь остается верной себе и именует Батова Батиным, нигде не упоминая ни настоящее, ни вымышленное имя этого героя. Чтобы как-то уйти от "однозвучия", Раиса Моисеевна придумала "ход" — иногда перед фамилией Батин она пишет "коронель", то есть в переводе с испанского — "полковник".
Раиса Моисеевна Азарх умерла в 1971 году в возрасте 74 лет. На ее похоронах, по рассказам моей мамы, ее сравнивали с Ларисой Рейснер, тоже политработником, тоже писательницей, знаменитым комиссаром времен Гражданской войны. Однако один из выступавших говорил, что "только через много лет можно будет говорить обо всех подвигах, совершенных доктором и писательницей Азарх". Интересно, какие подвиги он имел в виду?
