Найти его удалось благодаря израильским журналу "ИсраГео" и еженедельнику "Секрет"
Захар ГЕЛЬМАН, Реховот
Прямо скажу: на такой отклик я не рассчитывал. Вполне допускал, что среди представителей нашего племени, которых жизнь разбросала по близким и дальним краям, могли оказаться и мои родственники. Причем, по обеим родительским линиям.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Из маминых родственников почти никого не осталось в живых еще до моего рождения. Вся родня, жившая в Зинькове, Виньковцах, Ушице и в других местечках в районе Проскурова (нынешний город Хмельницкий) осталась лежать в тамошних ярах, замученная и убитая местными подручными гитлеровцев. В живых остался один малолетний племянник, которого «сховала» бесстрашная старуха-украинка.
Из папиных родственников многих призвали на фронт в первые дни войны. Некоторые ушли добровольцами, другие успели эвакуироваться. Из трех папиных родных братьев я знал двух – среднего по возрасту, приходившегося мне дядей Абрамом, и младшего- дядю Леву. С самым старшим папиным братом, дядей Наумом, я никак не мог сводить знакомство, ибо он умер за четыре года до моего рождения. Папа говорил, что брат Наум страдал болезнью легких и при этом не мог бросить курить. Он и умер с папиросой в руках. Именно его внук, тоже Наум, уроженец Киева, откликнулся на мой биографический очерк «Здравствуй, папа!», опубликованный в «Секрете» и "ИсраГео". Наум-младший (его фамилия Ваверко) уже много лет проживает в городке недалеко от Нью-Йорка.
МОЙ ТРОЮРОДНЫЙ АМЕРИКАНСКИЙ БРАТ
Его назвали в честь деда, но его домашнее имя -Ника, после переезда за океан, изменилось совсем немного. Потеряв последнюю гласную букву, он стал именоваться вполне по–американски – Nick. Его мама, моя тетя Шура, единственный ребенок дяди Наума и его жены Тойбы (по-русски Тани).
Почти не сомневаюсь, что с Никой, который моложе меня на девять лет, я виделся примерно полвека назад при одном из моих посещений Шурочки, самой старшей моей родной сестры по папе. Она жила в Киеве с довоенных времен, хотя родилась в 1926 году в Бердянске. Во время Великой отечественной войны Шурочка, ее мама Елизавета Львовна Лапидус (первая жена моего папы) и ее отец (дед Шурочки) успели эвакуироваться из Киева. Но поезд, который их вез на восток, попал под немецкую бомбежку, и мама Шурочки получила тяжелое ранение. Она вскоре умерла и была похоронена в тогда еще не занятом немцами Сталино (нынешний Донецк).
После войны Шурочка вернулась в Киев, вышла замуж и проживала там до репатриации с семьей в Израиль. Ника, приходящийся мне троюродным братом, утверждает, что мы никогда не встречались. И с таким жаром пытался мне доказать наше «незнакомство», что я и сам засомневался. Но суть в другом.
Благодаря Нике я получил возможность вернуться в то время, когда наши ближайшие родственники были не просто живы, а молоды и полны надежд. У Ники сохранился архив его мамы, моей двоюродной сестры Шуры. Она была старше меня на 26 лет. Поэтому ее, если мне не изменяет память, я называл тетей Шурой. Примечательный факт: всех своих дочерей братья Наум, Лева (его дочери Шура, Нона, Нина) и мой папа, Ефим (Файкл), назвали именем своей мамы, которую по-еврейски звали Шифрой. Маму Ники и ее мужа Давида Гершевича Ваверко мне довелось видеть только однажды в Киеве. Один раз вместе с папой встречался и с мамой Шуры Ваверко, тетей Таней (Тойбой), женой дяди Наума, которую правильнее должен был называть бабушкой..
ТАКИМ МОЛОДЫМ ПАПУ Я НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ!
С немалым потрясением я смотрел на фотографию своего папы и его первой жены. Оказывается, в молодости у папы не было даже намека на лысоватость. В те годы он был даже кудрявым. Предположительно снимок относится к 1925 году. Через год в семье папы родилась дочь Шурочка. Папина внешность не вызывала сомнений в его национальности. Он рассказывал мне, как в марте 1918 года на вокзале оккупированного немцами Гомеля его сильно задел чемоданом кайзеровский офицер. Этот вояка нес, вероятно, тяжелый чемодан на плече и не очень разбирал дорогу. Столкнувшись с папой (удар чемоданом пришелся папе в голову), немец, прошипел: «verfluchte Jude» («проклятый еврей»). Успел мерзавец разглядеть лицо еврея!
На фотографиях, присланных мне Никой из Америки, впервые увидел старших братьев отца – дядю Наума и дядю Абрама, как мне думается, в 20-30 годы прошлого века. Повторюсь, дядю Наума, умершего в 1943 году, в живых я застать не мог, а дядя Абрам умер в 1984 году через несколько месяцев после смерти папы. Причем от той же болезни – аденомы простаты. Они оба не выдержали вторую часть операции. (Тогда такие операции проводились в два этапа).
Дяде Абраму я успел рассказать о посещении мной Мозыря в Белоруссии, родного города всех моих родственников по папиной линии. Там я проживал в доме будущей моей жены Ани, в микрорайоне Пхов, в нескольких десятках метров от реки Припять. Когда я упомянул Пхов, дядя Абрам, которому было уже за 90 лет, и он вроде бы слушал меня вполуха, неожиданно воспрянул и, вспомнив своего старшего брата Наума, сказал: «Мы часто ходили с ним на Пхов, сидели на берегу Припяти и мечтали о воссоздании еврейского государства». Дядя Абрам, которому в 1905 году было лет 14, помнил тогдашние события, которые позже стали называть Первой русской революцией. В начале 20-х годов, уже обосновавшись в Ростове-на-Дону, он, проходя по одной из улиц, увидел вывеску — «Клуб имени Троцкого». Любопытству он не поддался и в этот клуб даже не заглянул, вспомнив фразу одного из старших родственников: «Евреям следует сражаться за возрождение своего государства, а не оплачивать еврейской кровью чужие революции».
Фотографию младшей папиной сестры, моей тети Лены, в шинели с прикрепленной к ней медалью, я никогда ранее не видел. И свою самую старшую сестру Шурочку в возрасте примерно 12 лет тоже увидел впервые. На той же фотографии мои двоюродные братья -близнецы (сыновья дяди Абрама и тети Рахели) Фима и Яша. Я их называл дядями, ибо они были старше меня на 32 года.
Старшую сестру папы, тетю Маню, получившую два высших образования – фармацевта и врача, я впервые увидел на фотографии в медицинском халате и шапочке. Самую старшую сестру папы тетю Цилю, фармацевта по профессии, любительницу шутливо представлять посетителей аптеки, в которой она работала, я едва узнал.
Впервые увидел и место захоронения моего двоюродного брата (сына тети Лены и ее мужа Арона Хацкелевича Левина). Летом 1948 года в возрасте 14 лет, находясь в пионерлагере, он утонул в реке. Больше у супругов Левин-Гельман детей не было. О гибели Яника мне рассказывал папа и все мои киевские родственники. Эта нелепая смерть так повлияла на меня, что плавать я так и не научился. На память приходит эпитафия неизвестного мне автора: «Взять бы сердце в руки да покрепче сжать/
Нет сильнее муки, чем детей терять».
Читайте в тему:
ДЫШАТЬ ВОЗДУХОМ ИЗРАИЛЯ
Мне трудно отрешиться от мысли, что наша национальная трагедия нередко произрастает из принятия чуждых нам ценностей. И в дальнейшем страстном до одержимости служении им. Итог всегда разочаровывающий. Да что там разочаровывающий! Просто жуткий! Христианство и проигравший всем и все коммунизм ничего хорошего евреям не принесли. Тем не менее за этими двумя ипостасями последовало безразличие многих представителей нашего народа к своим корням и в нередких случаях пламенное ренегатство.
Вспоминаю конец 80-х — начало 90-х гг., когда некоторые родственники и друзья удивлялись моему отказу переезжать с семьей из Москвы в благополучную Великобританию, где меня ожидала работа, а всех нас подданство Ее Величества. Помню, как один из очень пожилых моих знакомых, с которым я в последний раз виделся в Доме ученых на Пречистинке (хотел по привычке назвать эту улицу Кропоткинской; так она именовалась в 1921 -1990 гг.), отговаривая меня от переезда на историческую родину, назвал Израиль «пороховой бочкой». Примечательно, что его сын позже эмигрировал в Канаду, потом оказался в Соединенных Штатах и Индии. После 14 лет скитаний вернулся в Москву, в которой вновь не прижился. Сейчас живет в Болгарии, где купил себе недвижимость.
Удостоенный израильской премии по литературе профессор Гарольд Фиш (1923–2001), уроженец британского Бирмингема, совершивший алию с женой и четырьмя детьми в 1957 году, в выступлении в марте 1994 года на семинаре в университете Бар-Илан высказал очень правильную мысль о так называемых «нерелигиозных» или светских евреях (прошу прощения за длинную цитату):
«У этой группы есть тяжелая проблема идентификации, она началась с исчезновения цели, когда было создано государство… Мою жену, которая преподает в обычной школе, часто спрашивают: «Зачем ты сюда приехала?». Их удивляет, что она здесь, хотя нас никто не гнал из Англии. Скажем из России или Германии была причина уезжать, но из Англии? Так вот — мой ответ: мы сумасшедший народ! Народ, который через столетия или даже тысячелетия возвращается на свою родину. Мир полон народов, переселенных с места на место и прижившихся в новых краях. Негры живут в Америке всего двести лет, их там притесняют, но только несколько жалких групп поехало в Африку». ("Двадцать два". Издание общественно-культурного фонда «Москва–Иерусалим», 1994, №93. — С.124).
По сути речь идет не только об афроамериканцах. «Сионистских движений» нет ни у одного народа, за исключением евреев. Разве американские, австралийские и новозеландские англосаксы, шотландцы и ирландцы думают в массовом порядке возвращаться в Великобританию? Или живущие на тех же континентах немцы и поляки соответственно в Германию и Польшу? Примеров представителей переселившихся наций, укоренившихся в новых краях, множество.
Далеко не все представители и нашего племени, осевшие и устроившиеся на новых землях («…в чужом жилище руки грея…», точно определила таких евреев советская поэтесса Маргарита Алигер), готовы развернуть паруса и плыть к израильским берегам. И это при том, что трагическая история еврейского народа демонстрирует почти неизбежное на каком-то этапе неприятие нас, чужаков в прямом и переносном смысле, коренными народами. Или народами, которые считают себя коренными. Поэтому «проект Уганды» (на территории современной Кении, а не в нынешней Уганде), предложенный в 1903 году британским правительством сионистскому движению как «нового очага еврейского обитания» не мог не провалиться. Как, впрочем, и другие проекты типа «Аляски» и «Мадагаскара».
Почти все мои родственники живут в Израиле. Тех, которых судьба забросила за моря и океаны особенно строго судить нельзя. Еврейское самосознание в результате биологического геноцида, прежде всего, в Европе, и почти векового культурного геноцида особенно в Советском Союзе, лишило подавляющее большинство оставшихся в живых евреев своих корней.
Понятие "иудей", как и само это слово, почти вышло из употребления на просторах самой большой по территории страны мира. И не только потому, что большинство советских евреев, поддавшись пропаганде воинственного безбожия, не могло отнести себя к приверженцам иудаизма. В СССР даже слово еврей заменили на ханжеский канцеляризм — «лицо еврейской национальности», которое Игорь Губерман назвал облагороженным давним «клише» «жидовской морды».
Горько признавать, что в культурном геноциде нашего народа, устроенном в СССР после Октябрьского переворота 1917 года, участвовали и евреи. Конечно, это были те евреи, которые никогда не считали себя иудеями. Более того, они желали порвать с иудейским прошлым своих предков. С мозгами, замусоренными фантастическими идеями, эти антииудеи запрещали иврит, наивно полагая, что на идише, лишенном Торы и Талмуда, еврейский народ воспрянет и создаст свою «пролетарскую культуру». Но народа без прошлого не существует.
Идиш недолго «процветал» в 20-е и начале 30-х годов. Появились театры, издательства на этом языке. Двоюродная сестра моего папы Гита Моисеевна Берлин (урожденная Фридман), к которой я обращался как к тете Гите, рассказывала мне, что какое-то время прослужила в Харьковском государственном еврейском театре, открытом в 1925 году. (Интересно, что большую часть своей жизни, до переезда в Израиль, тетя Гита и ее семья прожила в подмосковном поселке Перловка, недалеко от знаменитых Мытищ, в квартале Западный. Я всегда представлял себе приемщицу телеграмм, читавшую в адресе: Западный. Берлин Г.М. Почти как фильме «Мимино», когда телефонистка приняла грузинский городок Телави за Тель-Авив. Через какое-то время квартал Западный превратился в улицу Западная).
Тетя Гита вспоминала, что даже деятели культуры, творившие на идише, и оказавшиеся в Эрец Исраэль (подмандатной Палестине), в которой тогда, в 20-е годы прошлого века, этот язык оказался едва ли не на задворках культуры, оставляли свою историческую родину и возвращались в Советский Союз. Большинство из них потеряли жизнь или оказались в лагерях, когда Сталин развязал полномасштабный культурный геноцид против евреев.
И все-таки всегда среди нашего народа были те, кто никогда не забывал свое иудейство. Гордо и совершенно бесстрашно израильская поэтесса Елена Аксельрод, уроженка Минска, а ныне израильтянка говорит о себе:
«Пространство смещено, и время сбивчиво.
Назад ли пячусь иль бреду вперед —
Судьба моя в глаза глядит обидчиво
Который век, который час, который год.
Я иудеянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста».
Совсем не часто находятся братья. Нам обоим, мне и Нику, просто повезло. И помогла нашей (пока еще виртуальной встрече) также живущая с семьей за океаном моя двоюродная сестра, дочь дяди Левы и тети Лизы, Нона Гивант (урожденная Гельман).
В одном из стихотворений Ури Цви Гринберга, выдающегося еврейского поэта прошлого века, есть такие строки:
«Дышу я по-прежнему воздухом царского края/ и верю, как будто иду за Моше по пятам…».
(Перевод Ханоха Дашевского).
Хочется верить, что воздухом Израиля будут дышать все живущие на этом свете мои братья, сестры и другие родственники. И не только они.
Очень интересная и познавательная статья!Спасибо З.Гельману,профессору Университета ,и моему хорошему знакомому за статью!!!