Порой мы вспоминаем рассказы о тех страшных днях, услышанные от родителей, дедушек и бабушек. Мы вновь пересматриваем семейные альбомы с фотографиями, с которых на нас смотрят как те, кому довелось выжить в том аду, и те, кто погиб в лагерях, гетто или расстрельных ямах. За каждой такой фотографией – своя история, так что, пожалуй, каждому из нас есть что вспомнить и рассказать о Катастрофе. Есть такая история и у Игоря Хентова – драматурга, поэта, автора либретто рок-опер и музыкально-поэтических композиций, получивших широкое признание в России, Украине и Израиле. Как выяснилось вдобавок, Игорь Хентов – замечательный рассказчик
Петр ЛЮКИМСОН
— Это действительно так: в каждой еврейской семье есть истории, связанные с Катастрофой, и история моей семьи в этом смысле далеко не уникальна. Скорее, наоборот, — говорит Игорь Хентов. – Среди множества семейный фотографий, основная часть которых, к сожалению, все еще остается в Ростове, мне особенно дорога вот эта, на которой запечатлен ансамбль девочек-скрипачек со своим учителем. Крайняя справа – моя мама Фрида Шапира, которую дома звали Фридусей или просто Дусей. К сожалению, я не знаю ни имен других девочек, ни имени старого еврея-учителя. Единственное, что я знаю точно, — все, кого вы видите на этой фотографии, кроме моей мамы, были убиты.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Фотография датирована 1939 годом, маме на ней десять лет, и сохранился снимок только благодаря тому, что мама послала его с дарственной надписью своей маме, известной в прошлом еврейской актрисе Берте Львовне Шильман. Куда именно послала, не знаю, но думаю, в Москву.
— То есть ваша мать жила отдельно от вашей бабушки?
— Ну, вы сейчас тянете за нитку клубка, который можно разматывать очень долго. Но да, так и было: пока Берта играла в Москве в театре Михоэлса, ее дочь воспитывалась у дедушки с бабушкой в местечке Монастырище Черкасской области. Дедушка Наум Захарович и бабушка Ревекка, мои прадедушка с прабабушкой, были фельдшерами, врачевали всех жителей Монастырища и пользовались огромным уважением. Во время гражданской войны они приютили сироту Берту, на глазах у которой деникинцы зарубили родителей. Берта была почти ровесницей их сына, моего деда Арона, так что они росли вместе. Думаю, вам понятно, что было дальше: Берте и Арону только-только исполнилось восемнадцать, когда у них родилась дочь, моя будущая мама. Кстати, родной дядя бабушки Берты жил в США, был богатым шахтовладельцем в Филадельфии, и когда узнал о судьбе племянницы, решил забрать ее к себе. Так что однажды возле дома Шапира остановились шикарные сани, из них вышел американец, назвался представителем какой-то фирмы и сказал, что имеет поручение от хозяина забрать сироту в Штаты. Но тут мой дед бросился бабушке в ноги и стал умолять: "Берточка, не уезжай! Ты же знаешь, как я тебя люблю!" И бабушка осталась. Они поженились, но брак был недолгим – вскоре их пути разошлись, и они развелись.
Берта, мечтавшая об артистической карьере, отправилась в Москву, в студию Соломона Михоэлса, потом долго играла в его театре. А Арон пошел по стопам родителей, окончил сначала фармацевтический, а затем медицинский институт и стал известным врачом, директором областной психбольницы в Новочеркасске и депутатом тамошнего горсовета. Вот так и вышло, что мама воспитывалась у своих деда с бабкой.
— Война застала их в Монастырищах?
— Да. Немцы, как известно, наступали стремительно и вскоре пришли в местечко. Но погром в Монастырищах начался еще до их прихода: местные жители стали зверски убивать еврейских соседей. Это было, и из песни слов не выкинешь. На глазах ближайшей маминой подруги Фани Магнис — я потом у нее жил, когда приезжал в Москву — погромщики зарубили топором родителей. Сама она укрылась под ворохом зипунов, и ее не заметили. Когда убийцы ушли, Фаня выбралась и бросилась бежать босиком через лес. Добежала до какой-то деревни, где такая же украинка, как и погромщики-соседи, приютила ее на все время войны и выдавала за свою дочь. Чтобы не возникало подозрений, она брала ее с собой в церковь. Священник обратил внимание, что девочка не умеет креститься, пригляделся к ее внешности и понял, что перед ним еврейский ребенок. Тогда он подошел к Фане, взял за руку показал, как надо правильно креститься, чтобы ее не могли опознать. Так что было, как видите, по-всякому. Тетя Фаня, кстати, поддерживала отношения со спасшей ее женщиной до самого ее конца, часто приезжала к ней. Ну, а моей маме повезло гораздо больше: когда в местечке начались погромы, ее там уже не было…
— Ваши прадед с прабабкой успели эвакуироваться?
— Да, но не все так просто. С началом войны прадеду было дано партийное задание – эвакуировать местный детский дом. Они с прабабкой собрали детей и вместе с ними — понятное дело, и вместе с моей мамой – отправились на вокзал. Но вокзал к тому времени уже разбомбили, никаких поездов не было. Тогда они вместе с детьми пешком пошли на восток и вскоре оказались в самой гуще боя между отступающей частью Красной армии и наступающими немцами. Вокруг них свистели пули и рвались снаряды, но прадед каким-то образом сумел добраться до командира части, сказал, что у него самого сын на фронте (это была правда – деда как врача мобилизовали в первый же день войны); что с ним дети из детского дома и ни ему с женой, ни внучке никак нельзя попадать в руки немцев, так как они евреи. "Что ж, отец! – ответил ему офицер. – Я сделаю все, что могу. В крайнем случае вы разделите нашу судьбу!"
Мне не раз доводилось слышать этот рассказ матери, я помню его почти наизусть. В распоряжении того офицера было две полуторки, в каждую он сначала велел погрузить раненных, затем разместил детей, и они двинулись в путь. По дороге в одну из полуторок попал снаряд, и всех, кто в ней был, разорвало в клочья. А вторая машина осталась невредимой и продолжила путь, и именно поэтому мы с вами здесь сейчас сидим и разговариваем. На этой полуторке мама с прадедом и прабабкой и другими оставшимися в живых детьми выехали за линию фронта, к городу Шуе. Отсюда началась их дальнейшая одиссея: на поездах они добрались до Дальнего Востока. Там прадед с прабабкой стали работать в госпитале, а мама, которая очень хорошо пела, выступала перед ранеными. Было очень голодно, но, по словам мамы, их спасло то, что дед получал офицерский ленд-лизовский паек. Туда среди прочего входила знаменитая американская тушенка и шоколад, и мама говорила, что было не только сытно, но и безумно вкусно. Вот так они пережили войну, а по ее окончании вернулись в Украину. Что касается моего деда Арона, то он оттрубил войну "от звонка до звонка", в итоге стал главврачом армии и оказался на Дальнем Востоке, на японском фронте. Среди его подчиненных была чернобровая казачка Лида, красавица, майор медицинской службы, вдова репрессированного, в которую он, подполковник, влюбился и на которой женился. Лидия Петровна увезла его после войны в родной Новочеркасск, столицу донского казачества. Там дед, как я уже сказал, руководил психиатрической больницей, а его жена, которую мы называли бабушкой Лидой, была врачом от Бога и известным на весь город гинекологом.
Моя родная бабка Берта Львовна все эти годы играла в театре Михоэлса, а после того, как его убили, послушалась мудрого совета и спешно бежала со своим вторым мужем, тоже актером, фронтовиком, командиром разведроты, на Дальний Восток. Там она руководила самодеятельностью при какой-то шахте. Когда Сталин издох, Бабушка перебралась в Биробиджан и возглавила еврейский театр. Ну, а уже под конец жизни мама забрала ее к себе в Ростов.
— А как сложилась в годы войны судьба семьи вашего отца?
— Тоже, можно сказать, довольно банально, но в двух словах опять-таки не расскажешь. Ведь Хентовы — одна из купеческих семей Польши, родом из Лодзи. В свое время мой прадед Самуил Хентов переехал в Ростов, где у него было несколько ресторанов, возможно, еще какие-то бизнесы, так что жил он на широкую ногу. А потом, как вы понимаете, все пошло прахом, однако сын Самуила, мой дед Адольф Самойлович Хентов, успел перед революцией окончить знаменитые скрипичные классы Зелихмана. Там он познакомился с племянницей Зелихмана, урожденной Сокольской, ставшей моей бабкой. Великим музыкантом дед, безусловно, не стал, но был крепким профессионалом и всю жизнь играл в театральном и цирковом оркестрах. С Ростовским театром он и был эвакуирован вместе с женой и сыном, моим отцом, в Среднюю Азию, в город Ковров.
— Там он продолжил работать музыкантом?
— Вроде бы, но при этом вернулся из эвакуации с серьезной грыжей, так как ему пришлось потаскать шпалы и рельсы. Отец пошел по его стопам, а я уже по стопам отца, то есть стал музыкантом. Наши судьбы оказались похожими, только отец окончил музучилище и затем филфак Ростовского пединститута, а я по настоянию матери учился в консерватории и филфак университета оканчивал заочно, поэтому карьеру литератора начал довольно поздно.
— Ваши родители познакомились в Ростове?
— Да. После переезда в Новочеркасск дед настоял на том, чтобы мама перевелась Хабаровского пединститута в Ростовский, где она и доучилась на преподавателя русского языка и литературы, а заодно встретила моего отца.
Читайте в тему:
— Признаюсь, зная, что вы из Ростова, я думал, что разговор у нас пойдет именно об этом городе, о страшных событиях в Змиевской балке…
— Об этом я тоже могу говорить бесконечно, поскольку не только вырос в Ростове и сделал там неплохую музыкальную карьеру, но и имел самое прямое отношение к жизни ростовской еврейской общины. Вплоть до отъезда в Израиль был организатором всех ее культурных программ и членом попечительского совета. Событиям в Змиевской балке посвящена моя поэма "Боль земли" для симфонического оркестра и смешанного и детского хоров, музыку к которой написал замечательный композитор Игорь Левин. Эта музыкально-поэтическая композиция в 2015 году, когда я уже был израильтянином, стала лауреатом конкурса им. Шостаковича. Чтобы написать эту вещь, я перевернул гору материалов.
Змиевскую балку, как известно, называют "российским Бабьим Яром": там за две недели в августе 1942 года было убито 27000 евреев. Точнее, вместе с евреями были расстреляны цыгане, пациенты Ростовской психбольницы, рывшие рвы под расстрельные ямы красноармейцы. Но 99% убитых были именно евреями.
История борьбы за память об убитых в Змиевской балке евреях проходила на моих глазах. В 2004 году на мемориале была установлена надпись "11-12 августа 1942 года здесь было уничтожено нацистами более 27 тысяч евреев. Это самый крупный в России мемориал Холокоста". В 2011 году упоминание о евреях было признано неуместным, и появилась другая табличка, на которой слово "евреев" было заменено на "27 тысяч мирных граждан Ростова-на-Дону и советских военнопленных". Ростовская еврейская община решила судиться, чтобы добиться возвращения прежнего текста. Интересы общины представлял мой близкий товарищ, блестящий адвокат Владимир Лифшиц, живущий сейчас в Кфар-Сабе. Суд мы проиграли, но все же не совсем: в 2013 году городские власти все же сдали назад и утвердили следующий текст: "Здесь, в Змиевской балке, в августе 1942 года гитлеровскими оккупантами было уничтожено более 27 тысяч мирных граждан Ростова-на-Дону и советских военнопленных. Среди убитых — представители многих национальностей. Змиевская балка — крупнейшее на территории Российской Федерации место массового уничтожения фашистскими захватчиками евреев в период Великой Отечественной войны".
То, что происходило в Змиевской балке, поистине ужасает. Немногие знают, что детей там не расстреливали, а отравляли. Нацисты разработали специальный "детский яд", который был желтого цвета и сладким на вкус: детям им мазали губы, и они падали мертвыми к ногам родителей.
— Были местные жители, которые спасали евреев?
— Нет. Никто из не успевших эвакуироваться евреев Ростова не уцелел. Всего звание Праведников мира присвоено пяти жителям Ростовской области, но не самого Ростова. И это притом, что треть населения города составляли армяне, а разобраться, кто еврей, а кто армянин, немцам было не так просто. Но ростовских евреев немцам, как и в Украине, сдавали соседи. Причем даже не из антисемитизма, просто для того, чтобы завладеть квартирой и разграбить имущество. А ведь Ростов долгое время был очень еврейским городом. До революции большинство членов правления городских банков составляли евреи; 80% врачей города были евреями; евреи играли видную роль абсолютно во всех областях городской жизни. Наконец, в Ростове находится могила РАШАБа – пятого Любавичского ребе, на которую приезжали паломники со всего мира, чтобы обратиться к душе праведника и попросить донести их самые сокровенные просьбы до Всевышнего. И, поверьте, все озвученные на могиле РАШАБа просьбы исполняются. Я лично этому свидетель. У меня об этом даже есть стихотворение "У могилы Любавичского ребе". Теперь, естественно, ни о каком паломничестве туда долго не будет и речи. А жаль…
— Какой из собранных вами рассказов о спасении евреев в годы Катастрофы запомнился больше всего?
— Ну, навскидку, — пожалуй, история моего друга, депутата ашкелонского горсовета Александра Гринберга, с которым я давно и плодотворно сотрудничаю. Дед Александра — Шая был человеком предприимчивым и не терялся в любой ситуации. Поэтому сразу после начала войны он собрал родственников и друзей на две подводы и двинулся из родных Бельц на восток. Ехать решили лесом и обходными путями, чтобы не столкнуться с немцами. И вдруг на них выезжает немецкий мотоциклист. Бежать бесполезно! По знаку мотоциклиста они остановились, и тот спрашивает, понимает ли кто-нибудь по-немецки. Так как идиш и немецкий чем-то созвучны, то понимающие нашлись. "Вы едете не туда, — сказал немец. – В городе уже наши, для вас это конец! Поворачивайте в другую сторону, глядишь, останетесь целы". С этими словами он уехал. Люди на подводах заспорили. Шая Гринберг считал, что надо последовать совету немца, другие были убеждены, что тому верить не стоит и надо двигаться в сторону города. В результате подводы разошлись. Те люди, что остались с Шаей, спаслись. Остальные погибли страшной смертью: их закопали живыми. Выжил только один мальчик, который ночью сумел выбраться из утрамбованной немцами ямы. Так что, как видим, были и такие немцы, как тот на мотоцикле.
Смысл всех этих историй один: какие бы беды ни нависали над нашим народом, мы все равно выживали и продолжали свой путь в истории. И так, убежден, будет всегда…
