Только одна мысль об этих сокровищах вызывала у них дрожь, словно сама Божья матерь Мария к ним прикасалась перстами. Из книги "Листы опаленной Книги" (1996 г.)
Цви АЙЗЕНМАН
Вот уже двадцать лет как Стах-дровосек ищет клад своего бывшего хозяина-еврея реб Сендера. Клад, который был спрятан Сендером еще до того дня, как немцы убили его вместе со всеми евреями, жителями одного местечка в Восточной Польше; расстреляли недалеко от местечка, в молодом лесочке возле озера.
Вот уже двадцать лет как Стах ищет клад, простукивая молоточком стены бывшего хозяйского жилья и прислушиваясь к отзвуку, нет ли тут полого тайника. Он уже во всех комнатах особняка поднял деревянные полы. Обследовал и проверил каждый уголок на чердаке. Залез в погреб. Все обшарил. Даже старую печь разобрал. Но вожделенный клад своего убиенного хозяина-еврея так и не нашел.
* * *
Стах был хромоног, с редкими зубами, служил у Сендера с самого детства, можно сказать. Деревенский парнишка, сирота. Реб Сендер пожалел его и взял к себе в качестве ученика, в свое хозяйство, в тартак — место где заготавливают лес, пилят и рубят дрова. Там Стах и работал. Жил и рос. Там и женился. Появились дети. Да только дети, к несчастью, не вырастали, а один за другим помирали.
Сендер помог Стаху выстроить свою избенку, неподалеку от тартака. Стах был доволен хозяином и работал у кормильца от всей души. Зато жена Стаха, Ванда, была не очень рада хозяину. Озлобленная частыми родами и скорыми поминками, обиженная, казалось, на весь свет и, в частности, на хозяина, Ванда шаталась по лесным вырубкам и проклинала все и всех, в особенности Сендера.
— Этот еврей тебя надувает, — не давала она Стаху покоя, — он просто пользуется тобой. Смотри, пристроил еще один этаж своего дома, все за твой счет!.. Ты слепец. Он относится к тебе, как к собаке. Он бросает тебе кость, а ты и рад, превозносишь его до небес.
— Грех на душу берешь, Ванда! Упаси тебя бог молоть языком про это на людях. За стенами нашего дома. И ни на рынке, и ни с кумушками своими об этом не болтай, слышь!? Твои бессовестные речи, не приведи Господь, еще дойдут до Сендера или до кого-нибудь из его семейства. Запомни, Ванда, если ты не прикусишь свой язычок, я тебя вышвырну из дому, как паршивую сучку. Все, я предупредил тебя…
* * *
Когда немцы вошли в местечко, жены Сендера уже не было в живых. А сын его, семнадцатилетний парень, вместе с группой других молодых, перешел границу в той части Польши, которая была занята советскими войсками. Сделать это было не трудно, поскольку их местечко лежало недалеко от границы.
В доме остались лишь сам Сендер и его девятнадцатилетняя дочь Ревекка, или как ее называли, "красивая Ребекка". Лесное хозяйство, тартак, немцы у Сендера тотчас отобрали, но из поместья его с дочерью пока не выгнали.
Стах остался работать на вырубках, на тартаке. Немцы сделали его заведующим всего сендеровского предприятия. Подстрекаемый женой Вандой и воодушевленный своим новым положением, Стах набрался мужества и пришел к своему бывшему хозяину с "интересным" предложением. Стах предложил Сендеру поменяться квартирами.
— Немцы все равно прогонят тебя из этого дома, — толковал Стах, — и вообще, ходят слухи, что всех вас изгонят из местечка. Так не лучше ли, чтобы твой дом достался мне, как старому работнику, а не кому-то другому? Нехай мне польза будет с этого дела.
Стах закончил свою речь с такой невинной усмешкой, словно два друга-компаньона достигли соглашения в выгодном деле и теперь делят барыши. Сендер окинул Стаха с ног до головы и не мог поверить, что это тот самый хромой паренек, которого он спас когда-то от сиротского дома, от бродяжничества и неминуемой участи стать базарным воришкой или того хуже. Сендер скривил лицо, словно выпил горькой микстуры. Он отвернулся от Стаха и ничего не ответил. Правой рукой он искал обо что опереться, и не найдя опоры, прислонился к двери. Тяжелая дверь дома Сендера словно с минуту размышляла, как быть, и наконец сама по себе, произвольно, захлопнулась с таким треском, что эхо этого удара раздалось по всем комнатам…
Назавтра Сендер переехал в скромную одноэтажную хатыну Стаха. Ванда с самым серьезным видом наблюдала за переселением еврейского семейства и следила, чтобы Сендер и дочь его Ребекка не прихватили чего-нибудь "лишнего" из вещей и утвари.
Совесть Стаха не мучала. Единственное, что его коробило, что было ему не по нутру — это присутствие при этой акции "красавицы Ребекки". Ему хотелось подойти к ней, поговорить с ней, объяснить ей суть сложившихся обстоятельств. Но Ребекка близко его не подпустила. Она прошла мимо него на должном расстоянии, со стиснутыми зубами. Глаза ее, необыкновенной красоты, метали искры праведного гнева.
Стах увидел, что это совсем другая Ребекка, не та которую он знал, с которою не раз играл и нянчился в ее детские годы, когда она приходила к отцу на лесопильню. И эта была не та Ребекка, которая была образцом хорошего воспитания, разговаривала тихо и деликатно, одевалась опрятно и аккуратно, иначе чем другие местечковые девицы…
У нее были длинные косы, и похожа была она на восточную принцессу. Кожа на лице ее была бронзовой с золотистым отливом, такого необыкновенного цвета, который словно умолял: тронь меня, смотри, как нежна и прекрасна я, погладь меня, поцелуй меня! Глаза ее были чуть косо вырезаны и выглядели как две влажные миндалины. Глаза, которые раз увидев, не скоро можно забыть. Вот они сияют каким-то неземным светом, а то вдруг их затягивает пеленой глубокой печали, от чего душе хочется расстаться с телом.
Часто, бывало, Стах, лежа ночью в постели, вспоминая взор Ребекки, ее нежный образ, невольно отворачивался от кислой физиономии Ванды…
И именно она, "Красивая Ребекка" погибла одна из первых из евреев местечка. Ее сразила шальная немецкая пуля, когда немецкий патруль беспорядочно обстрелял группу перебежчиков границы. Безутешный Сендер, с помощью Стаха, перенес ее мертвое тело на маленькое сельское кладбище, и опять же с помощью Стаха он вырыл могилу и опустил туда свою дочь, изящная головка которой была вся окровавлена.
Прежде чем они забросали могилу землей, Сендер положил в могилу ей под голову маленький мешочек. Он объяснил Стаху, что это такой обычай у евреев класть под голову покойному мешочек с горстью земли из Святой страны, из Палестины. Он сказал, что готовил для себя, но раз так уж случилось, то дочери этот заветный мешочек святой земли более кстати.
Стах не понял смысла этого обычая у евреев. Зачем надо к могильной земле добавлять еще какую-то землю?.. Есть ли разница между одной землей и другой? Но Стах не хотел перечить бывшему хозяину, который в эту минуту едва держался на ногах. Он поторопился засыпать могилу землей, чтоб Сендер, не приведи, не отдал богу душу.
Несколько набожных евреев с длинными черными бородами и в черных капотах, пришедшие на похороны, раскачивались и сгибались, пока Сендер сорвавшимся голосом произносил кадиш, заупокойную молитву по любимой дочери. В ушах Стаха святые слова кадиша раздавались, как карканье стаи ворон.
* * *
Все это было двадцать лет назад.
Теперь в местечке не было евреев. Новое польское начальство превратило местечковую синагогу в склад механизмов. Во многих еврейских домах жили бывшие польские соседи. Другую часть еврейских домов развалили, когда прокладывали шоссе. Деревянный забор еврейского кладбища постепенно разобрали на дрова. Та же участь постигла и кладбищенские деревья. Могильные памятники из добротного камня и мрамора послужили хорошим строй-материалом для новых польских жителей. И от кладбища с течением лет осталось одно поле, на котором росли дикие травы. Еще там паслись коровы, лошади со связанными ногами, нашлось место и для уток и гусей.
* * *
Подумать только: двадцать лет прошло, а Стах с Вандой не уставали искать сокровища Сендера. Они непрестанно говорили и думали об этом: были же у него в шкатулках и сережки, и брошки, браслеты и золотые цепочки; золотые кольца — все, что надевала жена Сендера по большим еврейским праздникам, на свадьбы и торжества? Вероятно, среди этих драгоценностей были и золотые монеты. Куда все подевалось? Только одна мысль об этих сокровищах вызывала у них дрожь, словно сама Божья матерь Мария к ним прикасалась перстами.
Стах и Ванда жили в вечной перебранке, без детей и близких. Жалкая одинокая жизнь. Старость надвигалась на них преждевременно. Их согревала одна лишь мысль, что если они найдут "еврейское сокровище", то остаток лет проведут в радости и достатке. Они даже поклялись, что как только обретут драгоценности Сендера, тут же сделают новую крышу на костеле. Однажды Стах вспомнил, что когда хоронили "красивую Ребекку", Сендер положил ей в гроб мешочек, якобы с землей из Святой страны. Когда он поделился этой новостью с Вандой, та вдруг подпрыгнула, как ошпаренная кипятком:
— Ну и болван же ты, Стах, башка лошадиная! Где ж ты был все эти годы? Пошто сразу не сказал мне, как похоронили эту жидовочку? Дал себя обмануть. Поверил, что в мешочке земля. Олух, смеяться некому! Нам надо немедленно идти туда, на еврейский погост, и разрыть эту могилу. Пока что молчи как рыба, молчи! Никто не должен знать об этом, глупец эдакий!
Но как пойти на еврейское кладбище, когда его и в помине нет? Все приметы могилы Реббеки исчезли, место было затоптано, все поросло полынью и чертополохом, и только ветер гулял по полю. В полном неведенье, Стах и Ванда, прихватив лопату и заступ, рыли тут и там, в одном месте, другом — но ничего не находили, никаких признаков могилы. Ковыряя без устали землю, Стах вдруг вспомнил, что во время погребения "красивой Ребекки" он наткнулся на солдатскую каску, которая валялась здесь, небось, еще с Первой мировой войны. И, помнится ему, что каска так и осталась в могиле, наспех засыпанной землей.
Копали кладоискатели лишь по ранним утрам, пока не рассветет, боялись дурного глаза, боялись обнаружить себя, боялись праздношатающихся, которые тоже примутся искать что-то на бывшем еврейском кладбище. Копали муж и жена, одуревшие от жадности, и докопались. Нашли-таки каску. Сладок же был этот скрежет, когда заступ наткнулся на металлическую каску! Стах как раз в тот момент был один.
— Ой, Ванда, ты даже не знаешь, что потеряла в эту минуту! — закричал Стах, вне себя от радости. Да так громко, что перепугал лесную птичку, которая высиживала в густой траве птенцов…
Потихоньку, выгребая остатки земли, Стах достиг самого дна могилы. Вот-вот он наткнется на груду костей и среди них обнаружит "мешочек" с драгоценностями. Иначе и быть не может! Сердце его стучало, руки дрожали, пот катил с него градом. Потихоньку, не надо торопиться. Еще чуть-чуть, Иезус, Мария, помогите же мне! Я этого не перенесу, сердце разорвется!
Сердце у Стаха не треснуло. Вместо груды костей, он вдруг увидел… саму красивую Ребекку, в таком виде, будто прошло не двадцать лет, а двадцать минут с тех пор, как он засыпал землей могилу прекрасной девушки. Казалось, что она, эта мумия, только его и ждала. Она лежала живая, без пулевой дырки в голове. Без крови на белом чистом лице. Время было над ней не властно. Она была обряжена во весь свой девичий наряд. Глаза ее сияли прежним завораживающим блеском. А рот был свеж, словно готовый для поцелуя. Лицо восточной принцессы тоже дышало свежестью раскрытого цветка. "Красивая Ребекка" пристально смотрела на Стаха, а Стах смотрел на "красивую Ребекку". И вдруг… "красивая Ребекка" расхохоталась. Громко, во весь голос. (Стах отпрянул. Заслонился рукой… Иезус! Что со мной?) Но Ребекка хохотала. Ее смех был колким и обжигающим. Так смеются над тем, кого хотят унизить, и хотят, чтобы тот понял, что его унижают, издеваются над ним. Превращают его в ничто.
Едва выкарабкавшись из неглубокой могилы, Стах стал лихорадочно забрасывать могилу землей, так что вскоре уже образовался небольшой холмик. И звуки смеха ослабели. Но не смолкли. Зато земляной холмик начал дрожать, колыхаться. И Стах, не способный сдвинуться с места, дрожал мелкой дрожью… Пока не исчез, как привидение. Но те поляки, что проходили мимо бывшего еврейского кладбища, клялись, что видели, как колышется могильный холмик, и слышали, что в том месте раздается приглушенный человеческий смех. Красивая Ребекка смеялась в потустороннем мире. Сводя с ума мародеров, охочих до еврейских драгоценностей.
Перевод с идиша Льва ФРУХТМАНА
Еженедельник "Секрет"
