Евгения ФАЙНШТЕЙН | Вернуть честное имя. Хоть и посмертно…

Я бы тут задала два попутных вопроса, не имеющих непосредственного отношения к этому делу. Первый вопрос: как в Институте национального страхования были приняты к рассмотрению копии медицинских документов? Это запрещено законом об Институте национального страхования, а в подзаконном Акте напрямую указано, что документы, подаваемые на определение инвалидности в медицинскую комиссию Института национально страхования, должны быть подлинными. Второй вопрос: кто конкретно их принимал, эти копии? – но тогда открылось бы еще одно уголовное дело…

Вернемся к доктору Уманскому. Практика показывает, что признательные показания предпочтительно получить сразу по открытии дела, а то потом проблем не оберешься. Изменения показаний подозреваемого могут привести к провалу уголовного дела в суде или возврату его на доследование. Хорошо еще, если дело находится на прелиминарном этапе, когда полиция уже передала его прокуратуре или своему юридическому отделу для написания и подачи обвинительного заключения в суд. Прокурор сам заинтересован в том, чтобы дело было крепким. Случается, что он сам возвращает дело в полицию на доследование.

Пока следствие по делу находится в самом начале, пока так называемый «субъект ответственности», он же подозреваемый, еще не арестован, и даже не задержан – доследуй.

Но когда собран первичный следственный материал и надо браться за главного подозреваемого, удобнее для следствия не арестовывать его, а сначала задержать, допросить и заодно – чего греха таить – напугать самим фактом задержания. Может, признается или скажет чего-нибудь, что пригодится в дальнейшем.

Если по каким-либо причинам – тяжести ли содеянного, сложности ли дела, большого количества фигурантов, подается ходатайство об аресте подследственного до окончания процесса, тогда придется доказывать-передоказывать суду, что имеются законные основания держать человека под стражей, то бишь в тюрьме.

А мы так прорвемся! Не для себя же стараемся. И ведь мы его уже поймали, подозреваемого-то. А то, что он – акула криминала, главарь, а вовсе не рыбешка мелкая, мы знаем твердо и суду доложим. Но, главное, для следствия нужно, чтобы он в тюрьме сидел. И чтобы адвокат потом, когда появится, не лез куда его не просят.

Так и слышу разговоры и жалобы следователей и дознавателей всех времен и народов: «Эти мерзкие адвокаты, крючкотворы несчастные, защищают этих уголовников словно мать родную, всех отмазать пытаются. А главное, они читать умеют! Читают эти чертовы дела от корки до корки! И вычитывают такое! А мы, стоящие на страже закона, честные труженики «щита и меча», просто не знаем, куда от них деваться! И то им не так, и это им не эдак. И чуть что не так, сразу в суде возмущаться начинают, дескать, закон говорит так-то и так-то, а здесь было допущено нарушение таких-то статей Уголовно-процессуального кодекса! Важно так провозглашает адвокатишка, или, еще того хуже, адвока-тутка, прости Господи, голосит: «Гевалт! Полицейские моего подзащитного арестовали и поволокли, оскорбляя его человеческое достоинство, в камере предварительного заключения продержали без постельного белья и допроса более двух суток, поэтому прошу, Ваша Честь, моего подзащитного выпустить из-под стражи в зале суда!» И так далее, и тому подобное…

Да, Уголовно-процессуальный кодекс у нас суров, его надо исполнять неукоснительно. Быть с ним «на Вы» и все сроки, указанные в нем, соблюдать. Это когда есть сроки. Но не всегда они есть, или, так сложилось в практике, что определенные вещи, предписанные законом, не исполняются. Например, нет сроков, ограничивающих следствие. И это, вообще-то, правильно. Как можно сроками ограничить расследование преступления, сбор доказательств по делу? Дела ведь разные по объему, составу и количеству подозреваемых, свидетелей, экспертов.

Но с другой стороны, трудно представить, как себя чувствует подозреваемый, даже если он выпущен из тюрьмы под домашний арест. Даже если он просто отпущен домой под подписку о невыезде и его иностранный паспорт сдан в полицию. Даже если он после этого ареста нашел какую-то работу. Например, доктор Уманский. – он был под следствием, но приговора по его делу еще не было. Да его и сейчас еще нет. Просто уголовное дело в отношении него не кончилось, оно не прекращено и не закрыто!

Дело не прекращено за отсутствием в действиях подозреваемого состава преступления. Дело не закрыто за недоказанностью обвинения, оно может опять быть открыто «по вновь открывшимся обстоятельствам».

А если оно вообще никак не двигается? Просто дело лежит в прокуратуре, а прокуратура обвинения не предъявляет? Как доктору Уманскому жилось в таком статусе? Не год, даже не два; обвинительное заключение по делу доктора Уманского было подано только через три с половиной года после описываемых событий.

Перед полицией стояла задача – получить признательные показания главного подозреваемого, желательно побыстрее. Для этого его задержали в порту Хайфы и повезли в отделение полиции, в Лод. По дороге ему позвонила дочь. И вот тут полицейский запретил доктору Уманскому разговаривать по телефону и отобрал аппарат. С какой стати, спросите вы? Он ведь только задержан и ему предложено проехать в отделение полиции для беседы.

Доктор Уманский имел полное право не отдавать полицейскому мобильник, мог говорить по нему с кем угодно и на каком угодно языке. Но он этого не знал, а главное, он тут же был бы арестован с формулировкой «за оказание сопротивления полиции» или «за помеху полиции при исполнении своих служебных обязанностей». Чтобы так себя вести, надо хорошо знать нормы и правила уголовного процесса, но доктор Уманский, увы, не знал их.

Что касается запрета полицейского разговаривать по мобильнику, то тут тоже все просто. Доктор Уманский – русскоязычный доктор, со своей дочерью он обычно говорил по-русски, а не на иврите. А наши полицейские, как правило, русского не знают. И чтобы не было проблем в связи с этим, полицейский и потребовал, чтобы доктор Уманский говорил с женой в машине только на иврите. Насчет телефона полиция просто перестраховалась. Мало ли кто ему, доктору Уманскому, позвонит! А если собеседники будут разговаривать по-русски, как полиция поймет, о чем это они говорят, «эти русские»!

Стоит сосредоточиться на том, что происходило с доктором Уманским после того, как он пытался объяснить следователям, что он не делал ничего противозаконного.

Доктор Уманский, хотя и был судебным психиатром, хотя и знал множество таких вещей, которые обычному человеку просто в голову не приходят, не знал главного правила, которое любой адвокат, занимающийся уголовными делами, первым делом объясняет своему клиенту. Доктор Уманский не знал, что имеет право молчать, то есть попросту не разговаривать со своими следователями. Он потребовал адвоката скорее от отчаяния, чем от понимания того, что он имеет право вести себя не так, как от него требуют полицейские.

Никогда и нигде в мире никакому подозреваемому не предписывалось такой обязанности – признавать себя виновным в содеянном. Нельзя препятствовать работе полиции. Уголовный кодекс содержит статью за создание помех следствию. Именно это в ней и имеется в виду: молчать можно – врать нельзя.

При аресте в разных странах мира, на разных языках полицейские произносят одни и те же слова: «С этой минуты Вы находитесь под арестом. Вы имеете право хранить молчание, но если заговорите, все, сказанное Вами, может быть использовано против Вас. Вы можете связаться со своим адвокатом. Если у вас нет своего адвоката или нет средств оплатить услуги адвоката, заявите об этом, и Вам будет назначен бесплатный адвокат».

Еще Наполеон Бонапарт приказал зачитывать эту формулу при аресте, чтобы все знали, за что арестованы и какими правами обладает арестованный. А сегодня эту формулу произносят только американцы, да и то лишь в кино…

Полиция объясняет арестованному, что у него есть право на бесплатного адвоката и на бесплатный телефонный звонок: либо своему адвокату, либо близкому члену семьи. А вот о праве на молчание частенько не сообщает.

Но следует знать, что надо быть очень осторожным с использованием этого права. Молчание может ухудшить положение обвиняемого в суде, может усилить значение имеющихся против него улик. И только в том случае, если обвиняемый воспользуется правом молчания с момента своего задержания до встречи с адвокатом, его молчание не будет использовано против него самого. Адвоката же следствие обязано предоставить в любом случае.

Еще важно не переходить со следователями «на личности», не надо обвинять полицию во лжи, спорить, вообще не стоит выражать эмоции. Поскольку доктор Уманский был интеллигентным человеком, это получалось у него само собой. Он ухитрялся не реагировать на злобные выпады дам, которые называли себя следователями, на их провокации, оскорбления и презрительное отношение к нему. Наоборот, доктору Уманскому было их жаль. И эту злобную беременную фурию, и ту вторую, некрасивую и топорную тетку. Ему было жаль даже ту «старшую» женщину, внешне вроде бы нормальную, симпатичную и вполне успешную, а на самом деле, судя по ее поведению, глубоко ущербную.

Следователь, который срывается на крик, который угрожает подследственному, – это не следователь. Такой следователь – просто полицейский, которого поставили на эту должность. На полицейских курсах по «повышению квалификации» он нахватался когда-то чего-нибудь и как-нибудь. Вообще, в Израиле плохо с профессиональными полицейскими-следователями, нет никакой Школы полиции, ни низшей, ни высшей. Людей, которые приобретают навыки следственной работы непосредственно опытным путем, можно только пожалеть. Полицейские курсы полиции – вот что заменяет нашей полиции ВУЗ, а опыт, приобретаемый в процессе работы – теоретическую базу.

Доктор Уманский жалел этих неумных баб не потому, что им не хватало профессионализма. Он жалел их потому, что они вели себя недостойно, ему было стыдно за них.

Вы уже знаете, что у доктора Уманского была дочь, Ей ко времени описываемых событий было около двадцати пяти лет. (Она тогда училась на последнем курсе стоматологического отделения университета.) Доктор Уманский описывает, как дочь была приглашена в полицию Лода на «беседу», а также чтобы передать ему наконец столь необходимые в тюрьме вещи. Это очень интересный момент. Так называемые «тайны следствия». Почему дочь была приглашена в полицию – понятно. Чтобы передать «передачу». Для того чтобы состоялось это событие, адвокату доктора Уманского дважды!!! не удалось передать ему необходимые вещи. А вещи были очень нужны доктору Уманскому, которого прямо с «беседы» отправили в камеру предварительного заключения.

Почему для этого была вызвана дочь, а не жена – тоже понятно. Жена могла возмутиться, начать задавать следователям разные вопросы. А дочь, испуганная неопытная молодая женщина, авось поможет следствию надавить на доктора Уманского – и он заговорит. А вдруг дочь уговорит его признаться – эдакая психологическая атака.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу