Евгения ФАЙНШТЕЙН | Вернуть честное имя. Хоть и посмертно…

К счастью парня расстрелять не успели. Чудом настоящий преступник сознался в убийстве. Ему не поверили. Не хотели верить. И полгода проверяли его признание. А ребята все это время были под стражей, то есть попросту сидели в тюрьме. Но в итоге их пришлось реабилитировать.

Только потому, что этот процесс получил громкую огласку и слишком громким стал провал этого дела, замять его не удалось. Против виновников было возбуждено уголовное дело, и они были осуждены. Все получили разные незначительные сроки лишения свободы. Но интереснее всего наказание, которое получил судья, председательствовавший на том процессе, признавший ребят виновными и приговоривший одного парня к расстрелу, а двух других к длительному тюремному заключению. Ему были назначены принудительные работы по месту, определяемому органами, ведающими применением и исполнением приговора.

И компетентные советские органы, ведающие исполнением вынесенного этому судье приговора, определили такое место! Им оказалась Коллегия Адвокатов! Осужденного судью отправили принудительно трудиться в Коллегию Адвокатов! Вот так!

Но пора вернуться к доктору Уманскому. Итак, доктор устал объясняться со следователями, заявил им, что больше ни с кем не будет разговаривать, и потребовал адвоката. Но несмотря на то, что он сам выбрал адвоката и через свою жену связался с ним, отношения у них не заладились. Он об этом прямо не говорит, но это чувствуется из контекста. Он выражает свое отношение к адвокату, просто дистанцируясь от него в своих воспоминаниях. Я попробую объяснить, почему между доктором Уманским и его адвокатом «пробежала черная кошка» и почему его адвокат этого даже не заметил.

Казалось бы, доктор Уманский получил от адвоката все объяснения и рекомендации по поводу своих дальнейших действий и отношений со следствием. Он узнал от адвоката, еще на их первой встрече, что его ждет. Адвокат также впоследствии объяснил, почему не стоит жаловаться в суде на «беспредел» полиции, почему не надо писать в газеты и встречаться с журналистами.

Объяснения доктор Уманский получил, но внутренне, видимо, не согласился с тем, что никому нет дела до того произвола, который с ним и его семьей творила полиция.

А его адвоката все это как-будто не интересовало. Они говорили на разных языках, в прямом и переносном смысле, да еще и говорили каждый о своем. Но адвокат свою задачу выполнил. Он, выслушав доктора Уманского, четко и ясно, прямо на первой же встрече объяснил ему, что и как будет. Клиент должен знать, во что вляпался и что ему рекомендуется делать и чего не делать для того, чтобы ему, адвокату, удалось его, клиента, из этого вытащить. И из тюрьмы доктора Уманского выпустили, и все заявленные полицией ходатайства были аргументированно парированы и судом отклонены. Ходатайство полиции о лишении подозреваемого права работать врачом удовлетворено было судом не пожизненно, а лишь сроком на три недели.

Но доктор Уманский не мог этого оценить. Он ничего этого не знал, вернее, не понимал. Он не понимал, что его дело делится как бы на два отдельных процесса. Первый – все то, что происходило до подачи обвинительного заключения в суд, то есть, арест подозреваемого и все, что связано с решением суда об аресте. И второй – само уголовное дело. После подачи обвинительного заключения в суд, когда подозреваемый становится подсудимым, уголовное дело назначается к слушанию. Это, собственно, и есть предъявление обвинения, и суд проводит первое заседание, на котором подсудимому зачитывается обвинительное заключение, а он, подсудимый, должен ответить суду, признает ли он факты, изложенные в обвинительном заключении.

Если подсудимый признает эти факты, так, как они изложены, то судья принимает решение признать подсудимого виновным на основании признания им того, что изложено в обвинительном заключении, и назначает ему наказание, которое обязательно должно соответствовать преступлению, в котором подсудимый признан виновным.

Если же подсудимый не признает того, что изложено, или не признает этого в том виде, в каком это изложено в обвинительном заключении, то между первым и последним заседаниями суда проводится еще три заседания. На первом заседании суд заслушивает изложение доказательств вины подсудимого: вступительную речь обвинителя и свидетелей обвинения. На втором заседании излагаются доводы защиты и свидетелей, которых выставил адвокат подсудимого. На третьем, последнем, заседании суд слушает прения сторон. И на этом же третьем, последнем, заседании суд оглашает приговор, в котором установлена вина (или ее отсутствие) в действиях подсудимого. Если подсудимый признан виновным, ему назначается наказание. Если же подсудимый признан невиновным и в его действиях суд не усматривает наличия состава преступления, то он оправдан. Следовательно, как вы уже поняли, приговоры делятся на обвинительные и оправдательные.

Для чего я пишу все это? Чтобы читатель понял то, чего не понимал доктор Уманский. Его адвокат занимался только первой частью процесса, а не всем уголовным делом. У адвоката доктора Уманского не было ксерокопий всех материалов дела. Нельзя отксерокопировать материалы, которых как бы и нет. Даже если дело есть в наличии и лежит себе в полиции или в прокуратуре, его все равно еще нет, нет по формальному признаку: не подано в суд обвинительное заключение. Четыре года продолжалась эта волынка. И это было однозначно «очень плохо», как говорил доктору его адвокат, который, когда закончился срок домашнего ареста доктора Уманского, собственно, перестал являться его адвокатом. Он очень сочувствовал доктору Уманскому, но при этом он не объяснил доктору, что, собственно, «плохо». А доктор Уманский продолжал ничего не понимать.

Существует глубокая разница между израильской школой адвокатуры и, например, русской школой. Не советская, а русская школа адвокатуры была принята в СССР. В традициях русской школы было много говорить с клиентом, разъяснять ему все, чего тот не понимает, делать из него, таким образом, своего «соратника по борьбе». На эти разъяснения и объяснения уходит куча времени и сил, но адвокаты, выходцы из России, даже разлетевшись по всему миру, продолжают работать так, как их научили.

Израильская же адвокатская школа – наследие времен английского мандата в Палестине, как и вся система судопроизводства в Израиле. Даже дресс-код израильских адвокатов удивительно схож с дресс-кодом адвокатов старой, доброй викторианской Англии, только исключая парики. Принципы работы с клиентами у израильских адвокатов тоже английские. Парадоксальность Израиля проявилась даже в таком вопросе как дресс-код судей и адвокатов.

Поэтому и не мог израильский адвокат понять «русского» врача, да он и не задумывался над этой проблемой. Он работал. Не пускаясь в объяснения, он сумел в короткий срок вытащить доктора Уманского из тюрьмы. Он готов был продолжать, и провел бы само дело, и выиграл бы его наверняка, подай прокуратура обвинительное заключение в суд сразу после окончания домашнего ареста, а не через четыре года.

С одной стороны, плохо было то, что прокуратура тянула «кота за хвост» и не подавала обвинительное заключение. С другой стороны, нельзя было напоминать прокуратуре об этом деле. А вдруг бы оно умерло, не родившись? То есть, если бы прокуратура так и не подала бы обвинительного заключения в суд, а сроки ограничений, наложенных судом на доктора Уманского в связи с его арестом и ходатайством полиции о лишении его права быть врачом уже прошли. Уже можно было получить обратно сто тысяч шекелей, которые были внесены в кассу суда и служили залогом изменения меры пресечения, когда доктор Уманский был выпущен из тюрьмы и переведен под домашний арест. Плохо было то, что доктор Уманский не мог понять, что же происходит с ним и его делом, а еще хуже было то, что его адвокат ничего этого ему не объяснил.

Ничего не происходило, а время шло. Никаких санкций. Доктор Уманский уже не был «на приколе» у полиции, но он превратился, как точно выразилась судья на том заседании, которое описано в воспоминаниях доктора Уманского, в «заложника». Но не полиции. Он стал «заложником» Министерства здравоохранения. Решение об отстранении доктора Уманского от работы в государственном секторе сроком на два года было принято не судом. Это решение приняла дисциплинарная комиссия Министерства здравоохранения.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу