Евгения ФАЙНШТЕЙН | Вернуть честное имя. Хоть и посмертно…

Тонкий расчет, но грубое исполнение. Вспомните: с одной стороны – следователи разговаривали с дочерью и убеждали ее в том, что ее любимый папочка находится в дерьмовом положении, и что только она одна может ему помочь, если уговорит признаться. А с другой – орали на нее и вели себя просто по-хамски!

Я специально акцентирую внимание на этом, казалось бы, незначительном эпизоде. Дело в том, что этот «гениальный» ход чуть было не прошел. Доктору Уманскому помогло то, что помогало с самого начала – спокойное осознание своей правоты. Доктор Уманский знал, что ничего противозаконного не совершил, и поэтому был спокоен.

Следствие вроде тоже не совершило ничего противозаконного. Поскольку было установлено, что дочь подследственного не является свидетелем по делу, ее официально, повесткой, вызвать нельзя, и она не обязана никуда являться и ни с кем разговаривать. Поэтому ей звонят и просто «приглашают на беседу», а не вызывают на допрос. Ей «хотят помочь», объясняют, что надо «спасти» папу, уговорить его признаться, но самое главное – передать ему вещи. И вопросов никто задавать не будет, потому что дочь будет думать только о том, что папу наконец-то можно будет увидеть. А почему, например, его адвокату это дважды сделать не удалось, для ребенка неопытного и неискушенного не вопрос вообще. А то, что все это выглядит гнусно, другого слова не подберешь, так главное не это. Главное – что эта гнусность не противозаконна.

Доктор Уманский легко согласился на обыск дома, хотя этого делать не стоило. Он твердо знал, что скрывать ему нечего и ничего противозаконного там не найдут. Мало того, он даже обрадовался, что жену отвезут домой и отнесут в дом чемоданы. Он волновался за нее.

Почему не следовало соглашаться на обыск? Полиция его все равно проведет, с согласия подследственного или без. В случае несогласия подследственного на обыск полиции пришлось бы обращаться в суд за соответствующим постановлением. Это, конечно, следствие не обрадовало бы, потому что суду они обязаны были бы рассказать, для чего им нужен обыск, и что, собственно, они собираются найти. Из этого легко можно было бы сделать вывод о том, что происходит в деле и как оно пойдет дальше.

И еще, при обыске по постановлению суда присутствует подследственный, и список того, что изымается, подписывает он сам. Копия этого списка дается ему в руки. Он имеет право возражать против формы проведения обыска, изъятия того или иного предмета или вещи, и все это тоже протоколируется и его возражения записываются.

Но если он согласился на проведение обыска, то полиция позаботится, чтобы обыск был проведен так, как удобно ей, полиции. Никаких возражений изъятию не будет, а протокол изъятия выдадут на руки тому, кто при обыске будет присутствовать. Конечно, обыск будет проведен не при подследственном, а при ком-нибудь менее «опасном», например, при жене подследственного, которая, как правило, в шоке и ничего не видит и не слышит из-за нервного потрясения.

Обыск, по согласию подследственного, может быть проведен без него. А он, подследственный, на все согласен, потому что « твердо уверен, что скрывать ему нечего и ничего противозаконного он не совершал». А ведь он вполне может не понимать, на что он, собственно, соглашается.

Но, допустим, подследственный хочет присутствовать при обыске, на проведение которого он дал свое согласие. Вдруг ему что-то ему не понравилось, и он начинает возмущаться и возражать. Как можно возражать чему-либо, на что ты сам согласился, скажете вы? Действительно, сложно. Вот и полиция думает точно так же. Вернее, ей выгодно так думать, да и наш закон содействует полиции в этом. Мало того, он ей разрешает и вести себя соответственно. Ваши действия будут расценены как оказание сопротивления полиции, а в таких случаях ей предоставлено право применять «разумную силу». И будьте уверены, полиция ее применит.

В Израиле на этапе следствия не надо верить никому, кроме своего адвоката. Но и в этом вопросе у многих «русских» репатриантов бывают проблемы. Гражданин, выросший в СССР, не верит как раз своему адвокату, если того назначил суд. Он скорее поверит опытному сокамернику, чем назначенному ему адвокату. И он вовсе не думает, что его сокамерник (по камере предварительного заключения), как правило, «подсадная утка». Это – полицейский, который сначала разговорит вас, а потомна суде будет рассказывать о том, как вы ему признались в совершении преступления.

А ведь по нашему уголовному праву, человека можно признать виновным в отсутствие доказательств его вины – достаточно того, чтобы он сам признался в совершении преступления. Regina probationum – «Царица доказательств» – так в римском праве называлось признание вины самим подсудимым, которое делает излишними все иные доказательства, улики и любые дополнительные следственные действия. “Mеa culpa! – Моя вина!» — произносил арестованный арестованный, и тут же ему определялось наказание.

Люди, выросшие в СССР, чаще всего не верят ни суду, ни прокуратуре, ни адвокатам, назначенным судом. Не верят, поскольку считают все это принадлежащим государственной системе. Они могут запросто лгать в суде, будучи свидетелями, поклявшимися говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. И поступают так страха, смешанного с презрением к этому суду.

Это парадоксальное отношение ко всем государственным системам, бытующее в любой стране, где живут бывшие советские граждане, проистекает из того стиля мышления, который был усвоен за почти сто лет многонациональным советским народом. Стиль мышления, который въелся в нашу плоть и кровь и который мы, евреи, привезли с собой в Израиль.

Когда речь идет о государственных системах вообще и о судебной системе в частности, мы ведем себя так, как будто стоим в боксерской стойке, озираясь по сторонам, внешне спокойные и доброжелательные, но внутренне – напряженные и напуганные. Очень часто мы даже не осознаем, что по инерции продолжаем бояться власти (теперь уже – израильской) и не верим никому, даже тем, кто хочет нам помочь. «Не проговорись, слушай и молчи, все кругом стучат на всех. Даже малые дети могут продать…» Как в том советском анекдоте: «Живем как едем в плацкартном вагоне: одна половина сидит, другая – стоит, смотрит на первую и трясется».

И когда к нам приходит адвокат, причем не тот, к которому мы сами обратились бы, будь у нас деньги, а адвокат, которого нам назначил суд – мы считаем, что он тоже представитель ненавидимой нами государственной власти. Мы даже не слышим, что он нам говорит, потому что не слушаем, а думаем все время о том, что его специально к нам подослали, чтобы было легче нас утопить.

Мы думаем, что все они: и этот адвокат бесплатный (следовательно, не по собственной инициативе явился), и этот суд, который, хоть и не тройка, но все равно — профанация суда, и этот прокурор, который, хоть он и не похож на Вышинского, но все равно государственный обвинитель – все они заодно и существуют только для того, чтобы соблюдать видимость законности, как это было в СССР. В сущности, юридическое невежество и въевшийся в нас с прежних времен страх перед органами власти вредят нам больше всего.

Мы забываем, что уже давно живем в Израиле, в который сами стремились, за отъезд в который годами сидели в отказах, выходили на демонстрации с плакатами «Отпусти народ мой!». Забываем, что в любом государстве, в том числе и в Израиле, есть Уголовное Право и процесс, есть полиция, суды и прокуратура, есть адвокаты, назначенные этими судами для защиты обвиняемых. Везде все одно и то же, и везде это даже называется одинаково – Государственная Судебная Система. И только между государствами есть разница. Государство Израиль отличается от государства … скажем, Мумба-Юмба тем, что Израиль – государство правовое, демократическое и еврейское.

Но когда арестовывают человека по подозрению в совершении какого-либо преступления, а он знает, что никакого преступления не совершал, он и его близкие перестают числить родное государство правовым и демократическим. Оно становится для них карательным и тоталитарным. Вот наследие, которое мы привезли с собой.

И примером всему вышеизложенному может послужить одно интересное дело, которое случилось еще в советское время, в 1986 году, в советской тогда еще Латвии. Трое ребят были арестованы по подозрении в изнасиловании и убийстве. Одному из них удалось доказать алиби. Все знают, что алиби должно доказывать обвинение, а обвиняемый только заявляет, что в это время был в другом месте. Но в Советском Союзе именно этому парню нужно было самому доказывать свое алиби.

Двое других парней «сознались». Так как милиция решила, что в преступлении участвовало трое, то «стали искать» и «нашли» третьего. В конце концов, через три месяца, он тоже «сознался». Ясно, что к ним применялись изощренные пытки, а иначе почему молодые и здоровые парни сознались в этом гнусном преступлении, за которое им грозил расстрел.

На примере этого дела доблестные органы решили показать свою прекрасную работу, а потому дело это широко рекламировалось в прессе, на радио и телевидении. Журналисты, брызгая слюной, расписывали подробности преступления и «мерзавцев», его совершивших. В «День Милиции» наградили «отличившихся» и даже одного… свидетеля. Как потом выяснилось – лжесвидетеля.

Ребята надеялись на открытый суд, где они бы отказались от признаний и рассказали о пытках. Один из них пытался доказать, что вообще никогда не был в городе, где все это произошло. Куда там! Их никто не слушал. Общественное мнение было хорошо подготовлено и жаждало мести. Адвокаты помогали обвинению (отсюда и поговорка уголовников: «адвокат – второй прокурор»). Одного из ребят приговорили к расстрелу, двоих к длительным срокам заключения. Приговор публика встретила аплодисментами!

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: номера страниц внизу