Бахаи до Хайфы

В сквере резные листья старых деревьев оставляют на тротуарах такие же кружевные тени, как и французские зонтики ашхабадских дам в начале прошлого века, совершавших на Куропаткинском проспекте прогулки к парку офицерского собрания. Они проходили мимо восточного храма. С дамами раскланивались вежливые и галантные иранцы-бахаи, которые уже тогда стали определять особый ритм многонационального города. Некоторые, из более зажиточных, даже состояли постоянными членами городского общественного собрания.

Так получилось, что только через 19 лет было полностью закончено строительство храма. В плане здание собой представляло правильный девятиугольник. Массивная дверь с порталом и два минарета по краям были обращены в сторону священного города Акко. Купол доминировал надо всей композицией. В окружении небольшого сада храм высоко возвышался над окружающими строениями. На архивных фото видно как отделочники внутри и снаружи украсили здание элементами самого изысканного персидского декора. Восточный колорит во всём. В других местах планеты на других континентах потом будут строить совсем другие храмы бахаи, но все они схожи: девять входов и три архитектурные ступени, характеризующие администрацию бахаи, но при этом все они «вписаны» в местную культуру и традиции. И всё чаще их теперь называют храмами всех религий.

Старожилы вспоминают, что по аллеям ухоженного сада при Машрикуль-Азкаре расхаживали павлины. Бахаи из Ирана в память о Бахаулле привезли с собой саженцы любимых Им чёрных роз, которые прижились в цветниках храма… «Чёрная роза — эмблема печали… Красная роза – эмблема любви». Мне показывали на плане храмовой территории место, где был разбит такой роскошный розарий, что оттуда по заказам посылали в Москву прекрасные букеты. Иранцы привнесли моду на садовые беседки и маленькие, вычурной формы бассейны с золотыми рыбками. Они тоже украшали сад.

Опять неожиданно заглянула в прошлое и опять ушла в нереальную реальность. На одном фото тех героических лет, полученном недавно из Германии, я узнала в худом ушастом мальчугане своего отца. На полу, на скамейках и стоя — дети разных национальностей. В их кругу — учитель, своим благообразным видом воплощающий образ чеховского интеллектуала. Прошло очень много лет с того момента, запечатлённого фотографом, прежде чем в нашем семейном альбоме стали появляться фото, на которых уже мой отец, учитель представительного вида, сидит уже среди своих смуглых учеников. Фундамент его обширных познаний в восточных языках и истории был заложен в общине, где тогда работали две школы, библиотека, читальня. Бахаи добились поголовной грамотности всех своих членов. Было два детских сада. На лето ребятишек отправляли на отдых и лечение в живописные и прохладные места Башкирии.

В Ашхабаде тридцатых годов было уже более 4 тысяч бахаи, когда в других странах мира было всего лишь с сотню представителей новой религии. Приветствие «Алла-у-Абха!», то есть «Бог Всеславный!», слышалось постоянно на улицах нашего города с очень раннего утра, когда единоверцы шли в Машрикуль-Азкар на молитву. Вспоминает уроженка Ашхабада Шамси-ханум: « Я была совсем маленькой девочкой, когда мой отец-мусульманин принял веру бахаи. А вслед за ним — и мать. С тех пор отец каждое утро в пять-шесть часов водил меня и других детей в храм на молитву, а потом мы возвращались домой и расходились, кто на работу, кто в школу. Вместе с родителями мы посещали Машрикуль-Азкар и в святые дни, и в праздники девятнадцатого дня».

Роскошные резные двери Машрикуль-Азкара были открыты всем, независимо от цвета кожи и вероисповедания, ведь, как говорил Бахаулла: «Все мы – плоды одного древа…». Однако пробудившийся тогда на одной шестой части света воинствующий атеизм провозгласил новое Божие откровение очередным «средством одурманивания трудящихся».

СУДЬБА МУХАДЖИРОВ

«Солдаты НКВД окружили со всех сторон сад Машрикуль-Азкара, где в это время находились только несколько женщин, я, пятилетний мальчик, и моя бабушка Согра-ханум, хранительница большого ключа, которым она каждый день в четыре часа утра открывала главные двери Машрикуль-Азкара на утреннюю молитву. За ключом-то и пришли тогда представители НКВД. Они унесли его, предварительно обстучав все стены храма и других зданий и забрав в мешках книги из нашей богатой библиотеки. Они запретили бахаи собираться на рассветную молитву»,— вспоминает вернувшийся несколько лет назад из Америки в родной город архитектор Атаулла Бахшандеги. Он до мельчайших подробностей помнит с детства печальные обстоятельства закрытия храма. История с книгами из храма через полвека получила удивительное, почти мистическое продолжение. Мы вспомним об этом далее. А тогда события развивались следующим образом. Власти отменили комитеты общины бахаи и потребовали предоставления копий протоколов собраний. Бахаи не спорили с государственными решениями. Они исправно посылали документы, многие из которых сохранились в Туркменском госархиве. За использование построенных ими же храма и других помещений бахаи пришлось платить государству арендную плату. Классы были превращены в городскую трудовую советскую школу имени 5-летия ТССР. Аресты и депортации коснулись многих верующих. Иранцев заставили покидать Ашхабад.

Мои родители рассказывали, как сумели хоть что-то передать с собой семье моей тёти. Этим «что-то» была единственная ценность нашей семьи — швейная машинка. Через полвека я неожиданно увидела её, уже отслужившую своё легендарную ашхабадскую «зингер», на заднем дворе у родственников в Иране. Тётя Салтанат шила на ней наряды для иранок, которые в годы при шахе стремились одеваться по европейской моде, в яркие одежды. Сейчас жена её внука тоже работает в сфере моды, однако в их магазине торгуют лишь чёрными одеяниями для мусульманок. Интересно, в Иране настолько уважают швейную машинку этой фирмы, что в городе Мешхед на одном из перекрёстков поставили ей памятник.

Среди ночи «люди в кожанках» забрали учителя Годси-Кочарлинского. Он был аристократом из богатой бакинской семьи, но родные отказались от него, узнав, что Гусейн-бек принял Веру Бахаи. В Ашхабаде юноша нашёл и новую семью, и новых друзей-единоверцев, и работу в школе при Машрикуль-Азкаре. Преподавал русский язык и совершенно новый в те времена предмет — сравнительную историю мировых религий. Рассказывают, что его дом был похож на большую библиотеку. После того, как его бросили в тюрьму, никто больше никогда о нём не слышал. Однако до сих пор во многих странах мира его помнят те, кому в далёком Ашхабаде он рассказывал о Божественных законах развития человеческого общества. Только через многие десятилетия основы этой философско-религиозной науки стали доступны нам.

Почти всех ашхабадцев иранского происхождения пропустили через тюрьмы. Заключённых было много, но каждую ночь привозили ещё и ещё. К февралю 1938 года все члены местного Духовного собрания Ашхабада и около пятисот бахаи были арестованы, литература и документы конфискованы. Бахаи были объявлены «вредными элементами», и потому, на основании решения Верховного Совета СССР, отправлены по этапу в ссылку в северную часть Казахстана.

Очевидцы вспоминали, как перед отправкой на вокзал машина с заключёнными-бахаи случайно проходила мимо Машрикуль-Азкара и вдруг затормозила из-за неисправности. Так Провидением были подарены сосланным в Сибирь минуты для прощания с храмом. Вспоминает о тех днях и Амине-ханум, жена Бахшандеги, которая после долгих лет эмиграции с ним возвратилась из Америки в родной Ашхабад. Она рассказывает: «Мне был год, когда отца посадили в ашхабадскую тюрьму, а нам с мамой сказали собираться и ехать в Иран. Но молодая женщина не в силах была вынести разлуку с мужем, которого после тюрьмы отправили на север Казахстана. Она рискнула поехать со мной на руках вслед за папой в ссылку в Павлодар и дальше, по маленьким холодным посёлкам…» Мама Амине-ханум не раз приезжала в Ашхабад из Ирана. Ей уже более 90 лет, но какая-то сила не даёт покоя, заставляя вспоминать, ещё и ещё раз, дни молодости, когда даже силы НКВД не смогли задушить нежный росток её любви.

В Ашхабаде тогда закрыли молитвенные дома и храмы всех религиозных течений, украшавших город своей архитектурой. На одном архивном фото — интерьер ашхабадского Машрикуль-Азкара, где в центре на постаменте возвышается прекрасная в своей обнажённости мраморная Родогуна, которая даже в парфянские времена стояла не в храме, а украшала лишь покои правителя. По советской привычке храм превратили в светское учреждение, там до землетрясения 1948 года размещались экспозиции Государственного музея изобразительных искусств Туркменской ССР.

Вспомним и Сиййида Мехти Гольпайгони, основателя и редактора журнала «Хоршиде Ховар», который не вынес надругательства над ашхабадским храмом Бахаи и поехал в Москву, чтобы убедить правительство в несправедливости затеянного разгрома. Он ничего не добился, возвратился тяжело больным, его забрали в тюрьму и выпустили только перед смертью. Осталась одинокой его жена Сакине-ханум, которую все любили и, обращаясь к ней после этого, стали называли «Биби», то есть «сестра». Именно от неё, через мою маму, с которой Биби-ханум делилась воспоминаниями, я имею яркое представление о том, что собой являл Ашхабад первых годов XX века. О Биби-ханум, о своём детстве в Иране вспоминает и её внук, архитектор Фариборз Сахба, автор знаменитого Машрикуль-Азкара в Дели, известного во всём мире как «храм Лотоса»: «Иногда мы замечали, что мать прячет от нас какой-то лист бумаги, и при этом глаза её полны слёз. Впоследствии мы узнавали, что прибыло письмо от нашей бабушки из Ашхабада. Через несколько дней мать восстанавливала свои силы и, загоревшись надеждой и энергией, начинала говорить о том дне, когда двери Ашхабада откроются и Божии пророчества исполнятся, и что бабушка уже почти ослепла и ничего не видит, но всё равно не хочет покидать Ашхабад. Мы ничего не могли понять. Мы упорно задавали один и тот же вопрос: «Все её дочери в Иране, оба её сына погибли, один погиб под пытками в тюрьме, другой — при землетрясении. У неё в Ашхабаде никого нет. Почему она не уезжает?» Преисполнившись духовного восторга и с чувством искренней гордости она отвечала: «Если только мать не вынудят покинуть Ашхабад, она никогда не сделает этого». Биби-ханум достигла своего сердечного желания. Она была похоронена, как и её знаменитый муж, в «городе Ишк» — Ашхабаде.

Юсоф Сайфуддинов, мой сверстник, тоже помнит многое из истории общины, и, конечно, из истории их рода на туркменской земле. Но не всё. Его дед-бахаи, Махмуд Даудов, сразу после возглашения призыва Бахауллы выехал из Ирана и одним из первых бахаи обосновался в Мерве (Мары). Затеял там прибыльное дело — кондитерскую, где продавали восточные сладости. Торговые дела шли хорошо, Махмуд от всего сердца посылал пожертвования на дело развития Веры. Как и положено законами бахаи, всегда получал из Хайфы квитанции. Они бережно хранятся в семье, ведь подписаны рукой самого Абдул-Баха, преемника Главы Веры. У Махмуда-ага было трое детей. В 1918 году родилась мама Юсофа. Отец не препятствовал желанию девушки учиться в мединституте. Диплом Джалалия получила в сорок первом году. Сокурсники сразу ушли на фронт, а Джалалию и нескольких выпускниц направили на «внутренний фронт», в провинцию, спасать коренное население от туберкулёза, трахомы и прочих болезней, от которых прежде «лечились» только у табибов, а потом умирали целыми семьями. Все члены большой семьи переселенца из Ирана активно участвовали в строительстве нового общества на туркменской земле, заслужив признание среди коллег, соседей, друзей. Юсоф Сайфуддинов сам уже глава большой семьи, но до сих пор не может узнать, где упокоились уважаемый всеми его дед Махмуд и его дядя Али-ага, за которыми ночью 1937 года приехали милиционеры и навсегда увезли из дома.

https://www.isrageo.com/2013/06/18/kakps996/

Читать далее: номера страниц внизу