Продолжаем публикацию отрывков из повести "Кашгарка" ташкентского литератора Владислава Поплавского (1942-2006) о разрушенном землетрясением 1966 года легендарном районе, который из-за обилия проживавших в нем евреев в неофициальной топонимике Ташкента нередко называли "Хаимштрассе". Начало в очерках «Прощай, Кашгарка» и «Легенды и были Хаимштрассе»
Владислав ПОПЛАВСКИЙ
ЕВРЕЕЦ КАН
Интернационализм Кашгарки не был умозрительным. Да и мы, дети, лишь повзрослев, узнавали, что мир состоит из множества национальностей и народностей. Еще позже нам открывался мир влюбленности: русского – в татарку, узбека – в еврейку, латыша – в полячку и так далее. Смешанные браки, до недавнего времени немыслимые у многих народов, на Кашгарке были ее гордостью: она убрала заслоны и препятствия на пути любовных и брачных уз. Но, как было сказано позже в местной синагоге, где евреи молились исключительно тайком, "нэ до такой же сцьепэни"!
Кана, одного из "японских шпионов и диверсантов" на советском Дальнем Востоке, занесла в Узбекистан общая для всех ссыльных корейцев участь. Кашгарка приняла в свои безмерные объятия "узкопленочного", как его ласково именовала тутошняя шпана, умевшего по-русски лишь материться. Он начал трудиться в мастерской, которой ведал Иосиф Брун. Здесь кореец выполнял обязанности контролера: любую халтуру он обнаруживал безошибочно, о чем тут же ставил в известность старика Иосифа. Тот, в свою очередь, бил портачей рублем или лишал выходных. Договориться о чем-либо в порядке долгосрочного перемирия с Каном было попросту невозможно в силу незнания им русского языка, а с помощью мата, доступного ему, много не вдолдонишь.
Зато – и как! – смог договориться сам Кан. С кем бы вы думали? С Бэллочкой, дочерью Иосифа, носившей отцу обеды из дома прямо в мастерскую. Старик брезговал рабочими столовыми, а пускать деньги на рестораны считал зряшным делом. Не у одного кашгарского бандита сердце семенем обливалось при виде Бэллочки, – роскошные толстые косы изгибом шли по пышной ее груди. Глаза сводили с ума самых отчаянных головорезов, клявшихся девице Брун «завьязать» и пойти в люди.
Но… Бэлла ждала своего "прынца". Час Кана пробил, и он, с трудом подбирая нормальные слова, объяснил старому Иосифу, что положил на Бэллу глаз. И она согласна. Услышав это, несчастный отец пытался было лезть на стенку, затем – в петлю, бился головой о дверной косяк, обливал себя бензином. Все напрасно. Тогда он нанял за бутылку мучителей для укрощения Кана. Но "узкопленочный" оказался настолько живучим, что его, избитого до полусмерти, врачи заново сложили в единое целое. И никто не поверил глазам своим, опять увидев его живым, да где – на пороге дома несчастного Иосифа Бруна!
– Пропадите вы пропадом! – наорал старик на дочь и жену Гиту Моисеевну, допустившую распущенность Бэллы до неслыханных масштабов. И уехал за смертью на Могилевщину, откуда был родом, прихватив с собой все, что было заработано за много лет, ни гроша не оставив зареванным бабам, одна из которых уже была на шестом месяце (кто – догадаться не трудно). Но старик Иосиф проклял и внука, еще не родившегося. А все письма, приходившие на его имя с Кашгарки на Могилевщину, безжалостно уничтожались. С годами же и они прекратились. Даже кончина горячо любимой им Гиты Моисеевны не тронула сердца оскорбленного в лучших чувствах старика, взбесившегося от идиотского выбора единственной дочери.
Кан, между тем, прибрал к рукам дело Иосифа, расширил подворье, стал хозяином. А с рождением первенца, названного Доном, выхлопотал и себе советское (русское то бишь) имя – Василий. Таким образом, сын стал Каном Доном Васильевичем. Впоследствии вся Кашгарка звала этого корейско-еврейского отпрыска Антоном Васильевичем, а кличку он получил еще пацаном – Евреец.
Трагедия дома старого Иосифа вначале выглядела фарсом, но затем превратилась в драму. Кан Дон Васильевич, несмотря на молодость, стал в отличие от своего папаши-трудяги запойным пьяницей. Мало того: привел в дом и прописал Катю Сон, торговку рисом с Куйлюкского рынка, про которую, завидев ее, кашгарские хулиганы пели нарочито сволочными голосами "Что ж ты, милая, смотришь искоса?" А на подросте после Дона было еще трое Бэллиных отпрысков – копия папаши.
– Таких же напечатал! – говорили про него те, кому все и больше других нужно.
Вперемежку с драками и попойками Антон Васильевич учился в культпросветтехникуме и изводил всех, кто был дома, своими гаммами. Уши их отдыхали тогда лишь, когда так и не состоявшийся корейско-еврейский Паганини заваливался спать вдрызг пьяным возле собачьей будки.
Впрочем, его учеба вскоре завершилась. Чтобы избавиться от "дарования", ему позволили экстерном сдать выпускные экзамены и идти на все четыре стороны. Любимыми темами Антона Васильевича были пиччикато и "Гимн Советского Союза". Об игре в каком-нибудь оркестре, даже ресторанном, и речи не могло идти. Люди, отправлявшие детей в школу, где Антон Васильевич устроился преподавателем пения, диву давались: как туда попал этот "переворачиватель" трупов Гайдна, Моцарта и любимого всей Кашгаркой Феликса Мендельсона?
Особенно негодовал парикмахер Абрам Портной. Он не раз приходил к директору школы на прием и требовал отстранения от занятий Антона Васильевича по причине абсолютной его музыкальной глухоты. Директор Фазыл Турдыевич, завидев в который раз пришедшего с одной и той же претензией Абрама Портного, вновь и вновь объяснял ему, что никакого отношения к приему горе-музыканта на работу в данную школу попросту не имеет: "Абрам-ака, он вчера только на педсовете в ногах у всех валялся, просил прощения, плакал и заверял, что в последний раз…"
– Фазыл Турдыевич, – петушком заливался Портной, – знаю, слышал: когда ему напоминают про очередной "последний раз", он покрывает администрацию школы матом. Схожу-ка я в гороно, пусть там на все это посмотрят с обратной стороны Луны.
– Абрам-ака, а вот этого не надо. Опять проверки, комиссии, акты, объяснительные. Зачем вам это, а?
– Ну ладно, – соглашался Абрам Портной. – Смотрите, Фазыл Турдыевич, в последний раз…
Тот раз и в самом деле оказался последним: пиччикато и гимн СССР вскоре перестали звучать в стенах школы – кто-то обрушил на Антона Васильевича сорокаведерный кипящий самовар, стоявший в чайхане. Умирал учитель в муках, словно сбылось страшное проклятие старика Иосифа Бруна, главы мастерской, что простояла на Кашгарке добрую сотню лет.
Известие о смерти Иосифа осталось у почтальонши тети Симы на руках: его некому было вручать. Старуха с почты долго вглядывалась в фото круто изменившегося старца с белой бородой, что приторочил к своему пиджаку боевые награды. Откуда они были – никто не ведал. Кроме как в семье, Иосиф ни с кем не воевал.
В тот же год алкогольный недуг сразил и свихнувшуюся Катю Сон, пившую вместе с мужем, "чтоб ему меньше досталось". Она умерла в известном всему Ташкенту желтом доме, что за Сарыкулькой, "по пятому номеру трамвая". Дети этого семейства выросли и разбежались по жизни, записавшись на всякий случай русскими…
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
КОНЕЦ ВОЛЬНИЦЫ
Что-то неотвратимое ждало Кашгарку с ее во многом неправедной жизнью и буйными нравами населения. Возможно, ей была предопределена участь Атлантиды или Карфагена. Видимо, недаром замечено, что стихийные бедствия сваливаются на головы обывателей как наказание по указующему персту Судьбы, а, возможно, и Божьему промыслу.
Так что не случайно, вероятно, в ташкентском землетрясении 1966-го более всех пострадала Кашгарка. Она была в руинах; на тротуары вывалились стены с коврами на них, рухнули крыши с траверсами и голубятнями, балаханы – балконы-веранды, откуда любовались "жистью" тети Хаси и дяди Яши. Из окон повылетали стекла, выпали двери, покорежился асфальт, дороги превратились в крошево. Хижины общих дворов, где мы обитали, возникали с годами стихийно, по методу "тяп-ляп". Строились долго, а рухнули в одно мгновенье, под какие-то сине-голубые всполохи в утреннем апрельском небе.
В комнатах стало столь опасно находиться, что почти все соседи выставили железные кровати свои на середину двора, скопом спали одной кучей, примиренные общей бедой, оставившие, хоть и ненадолго, свои капризы и "закидоны", бандитизм и хулиганство, матерщину и пижонство…
Появились хорошие манеры, возникла уважительность. Часто ужинали за одним общим столом, рядом с которым постоянно дымился очаг. У него хлопотал дед Абдулла, ежевечерне готовивший машхурду.
Расставили палатки, пронумеровали их. Жили под брезентом до осени. А дальше – кто куда, в разные города и села, по всему СССР. Оставшиеся расселились по чиланзарским, каракамышским и другим "хрущебам": там предстояло привыкать к другой общности, иному принципу соседства. И кашгарской вольнице настал естественный конец.
О чем и оповещаю читателя через много-много лет.
Прощай, Кашгарка!
