Как одному человеку удалось создать художественный язык, одинаково понятный фронтовику и студенту, инженеру и заключённому, рабочему и профессору?
Рами ЮДОВИН
Смерть поэта порой становится началом его настоящей жизни. Конечно, в метафизическом смысле.
Так произошло и с Владимиром Высоцким. Он умер 25 июля 1980 года, в разгар Московской Олимпиады, когда советские власти старались свести сообщения о его смерти к минимуму. Однако десятки тысяч людей сами пришли к Театру на Таганке и затем на Ваганьковское кладбище. Для западных наблюдателей это стало одним из самых поразительных проявлений народной любви в позднем СССР.
Естественно, что за пределами Советского Союза Высоцкого плохо понимали. Если для миллионов советских слушателей он был голосом эпохи, то европейские и американские исследователи лишь постепенно начали осознавать масштаб этого явления. Причина заключалась не в отсутствии интереса к русской культуре. Напротив, именно в 1970–1980-е годы западная славистика переживала подъём. Но Высоцкий оказался чрезвычайно трудным объектом исследования.
Проблема заключалась в том, что он не вписывался ни в одну привычную категорию. Он не был только поэтом, только певцом или только актёром. Его невозможно было отделить от собственного исполнения. Его тексты существовали не на бумаге, а в голосе, интонации, паузах и актёрской игре. Именно поэтому многие западные слависты подчёркивали, что читать Высоцкого без возможности услышать его — всё равно, что изучать пьесы Шекспира, никогда не видев их на сцене.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Советская критика десятилетиями пыталась определить, кем был Высоцкий. Поэтом? Актёром? Певцом? Бардом? Исполнителем собственных песен? Каждое из этих определений казалось неполным.
Западные исследователи пошли другим путём. Они отказались искать для него литературный ярлык и начали изучать сам феномен Высоцкого.
Для многих американских и европейских славистов главным оказался не вопрос “что он писал? ”, а “почему его слушали десятки миллионов людей, несмотря на отсутствие официальной поддержки? ”
Этот вопрос им оказался гораздо интереснее.
Высоцкий практически не печатался. Его пластинки выходили редко. На телевидении он появлялся значительно меньше, чем многие официально признанные артисты. Но именно его голос звучал практически в каждой советской квартире.
Западные исследователи объясняют это существованием уникальной системы культурного обмена — магнитиздата. Записи Высоцкого переписывались с катушки на катушку, затем на кассеты, затем снова копировались. Каждая новая копия теряла качество звука, но приобретала нового слушателя. Так возникла параллельная культурная сеть, практически неподконтрольная государству.
Именно благодаря магнитиздату Высоцкий превратился не просто в популярного исполнителя, а в явление, существовавшее вне официальной советской культурной системы. Его песни распространялись так же, как позднее в интернете: цифровые файлы без издателя, без рекламы, без коммерческого расчёта, исключительно потому, что люди сами хотели поделиться услышанным.
Но здесь возникает вопрос, который особенно интересовал западных гуманитариев.
Почему именно Высоцкий?
Ведь в СССР существовали и другие барды — Булат Окуджава, Александр Галич, Юлий Ким.
Почему же именно Высоцкий стал главным символом эпохи?
Большинство европейских исследователей отвечают неожиданно. Потому что Высоцкий крайне редко говорил от собственного имени. “Баллада о детстве” и “Я не люблю” скорее исключения.
Это кажется парадоксальным. Мы привыкли считать его невероятно личным автором. Между тем западные литературоведы подчёркивают, что подавляющее большинство его песен представляет собой драматические монологи.
Сегодня говорит фронтовик. Завтра — уголовник. Потом — альпинист. Затем — спортсмен. Вскоре — лётчик. Алкоголик, пират, охотник и даже волк.
Высоцкий постоянно надевает новую маску.
В этом отношении его всё чаще сравнивают не с традиционными поэтами-лириками, а с драматургами. Его герой, как правило, существует отдельно от автора. Человек слышит не исповедь Владимира Высоцкого, а голос конкретного персонажа.
Именно поэтому некоторые американские слависты предлагают рассматривать его песни как своеобразный театр одного актёра, где каждая композиция является маленькой пьесой.
Этим объясняется ещё одна особенность его творчества. Высоцкого практически невозможно читать молча.
Читайте в тему:
Большинство поэтов существуют на бумаге. Их стихи можно отделить от автора. С Высоцким это почти невозможно.
Его хриплый голос, резкие паузы, ускорения, интонации, почти крик — всё это является частью художественного текста. Если убрать исполнение, исчезает значительная часть произведения.
Именно поэтому западные специалисты постоянно подчёркивают: перевести Высоцкого гораздо труднее, чем, например, Пушкина или Ахматову. Переводчик теряет не только рифму и игру слов. Он теряет сам способ существования текста.
По этой причине Высоцкий оказался значительно менее известен за пределами России, чем многие другие русские поэты XX века. Его произведения невозможно полностью перенести в другую культуру средствами одного лишь письменного перевода. Западному читателю приходится объяснять не только язык, но и голос, жест, актёрскую игру и советский культурный контекст. Именно эта неразрывная связь текста и исполнения, по мнению многих исследователей, делает Высоцкого одной из самых необычных фигур мировой песенной поэзии XX века.
Пожалуй, самый неожиданный вывод западной славистики заключается в том, что Высоцкого трудно считать политическим поэтом в привычном смысле этого слова.
В советской и постсоветской традиции давно существует соблазн поставить его в один ряд с Александром Солженицыным, Андреем Сахаровым или Александром Галичем. Однако большинство европейских и американских исследователей относятся к такому сравнению весьма осторожно.
Высоцкий не призывал к политической борьбе. Он не писал манифестов, не предлагал программы реформ и не выступал с открытыми обвинениями в адрес власти. Более того, он сознательно избегал прямых политических деклараций даже тогда, когда говорит о страхе, лжи, насилии или несправедливости.
Поэтому многие западные исследователи предпочитают использовать по отношению к нему другие понятия — “моральный свидетель эпохи” или “автор внутреннего сопротивления”.
Разница принципиальна.
Политический диссидент стремится изменить государство. Высоцкого, как отмечают британские и американские слависты, прежде всего интересовал человек. Его вопрос звучал иначе: что происходит с человеческой личностью, когда она ежедневно сталкивается со страхом, ложью, унижением и необходимостью приспосабливаться?
Именно поэтому в его песнях очень мало абстрактных рассуждений о свободе. Вместо этого появляются конкретные люди, поставленные перед нравственным выбором.
Лётчик должен решить, стоит ли выполнять заведомо смертельный приказ.
Альпинист отвечает не только за собственную жизнь, но и за жизнь товарища.
Охотник внезапно понимает, что сам становится добычей.
Даже волки оказываются не просто хищниками, а существами, которым запрещено переступать красные флажки.
Западные литературоведы неоднократно обращали внимание, что Высоцкий не морализирует. Он не объясняет слушателю, кто прав, а кто виноват. Он помещает героя в экстремальную ситуацию и предоставляет ему возможность говорить самому.
Именно эта особенность делает его творчество удивительно современным. Многие исследователи сравнивают его не столько с традиционной русской поэзией, сколько с европейской экзистенциальной литературой второй половины XX века. В его песнях легко обнаружить темы, близкие Альберу Камю или Жану-Полю Сартру: свобода выбора, личная ответственность, абсурд, столкновение человека с обстоятельствами, которые невозможно полностью контролировать.
Но есть ещё одна черта, которая особенно заинтересовала западных гуманитариев.
Высоцкий практически никогда не делит мир на абсолютно хороших и абсолютно плохих людей.
Преступники в его песнях способны проявлять благородство, а герои совершать ошибки.
Даже победители часто выглядят трагическими фигурами.
Такое отсутствие чёрно-белой морали многие исследователи считают одной из причин необычайной популярности Высоцкого. Его персонажи напоминают настоящих людей, а не литературные символы. Они противоречивы, несовершенны и потому вызывают доверие.
Любопытно, что именно в этом западные литературоведы видят принципиальное отличие Высоцкого от официальной советской культуры. Социалистический реализм стремился создавать образ положительного героя — человека, почти лишённого внутренних противоречий. Высоцкий, напротив, населяет свои песни людьми, которые постоянно сомневаются, ошибаются, терпят поражения, боятся и продолжают жить.
Поэтому, делают вывод многие американские и европейские исследователи, его произведения следует читать не как политическую хронику Советского Союза, а как исследование человеческой природы. Именно этим объясняется тот факт, что спустя десятилетия после распада СССР его песни продолжают вызывать интерес далеко за пределами России. Многие исторические реалии устарели, но нравственные конфликты, о которых писал Высоцкий, оказались удивительно универсальными.
Когда западные исследователи пытаются найти Высоцкому место в мировой культуре, они редко сравнивают его с другими бардами. На первый взгляд это кажется странным. Казалось бы, естественной параллелью должен быть Боб Дилан — поэт, автор собственных песен, голос поколения, лауреат Нобелевской премии.
Однако в академической литературе подобное сравнение встречается значительно реже, чем можно было бы ожидать.
Причина проста. Для большинства западных литературоведов Высоцкий — прежде всего не певец, а актёр.
Именно это отличает его от большинства представителей авторской песни.
Почти каждая песня Высоцкого представляет собой маленький спектакль. Он не исполняет текст, а проживает его. Его интонация постоянно меняется, словно на сцене действует не один человек, а несколько персонажей одновременно. Иногда достаточно одной строки, чтобы слушатель понял: перед ним уже говорит другой герой.
Поэтому некоторые исследователи проводят неожиданную параллель не с Диланом, а с Бертольтом Брехтом.
Разумеется, речь не идёт о прямом влиянии. Скорее, их роднит художественный метод.
Брехт создал театр, в котором актёр не просто изображает персонажа, а постоянно заставляет зрителя размышлять о происходящем. Высоцкий достигает похожего эффекта совершенно иными средствами. Его песни почти никогда не предлагают готового ответа. Они ставят слушателя перед нравственной дилеммой.
Именно поэтому многие композиции заканчиваются не выводом, а вопросом.
Западные исследователи обращают внимание и на ещё одну особенность. Высоцкий практически никогда не изображает героя снаружи. Он позволяет ему говорить самому.
Этот приём называется драматическим монологом и хорошо известен европейской литературе ещё со времён Роберта Браунинга. Автор исчезает за голосом персонажа. Читатель или слушатель вынужден самостоятельно решить, насколько можно доверять рассказчику.
Высоцкий использует этот приём с поразительным разнообразием. Он легко превращается в фронтовика, уголовника, моряка, лётчика, шахтёра, альпиниста, жокея, боксёра, сумасшедшего, волка или даже неодушевлённый предмет.
В его песнях действует несколько сотен различных персонажей. Это делает его творчество ближе к драматургии, чем к традиционной лирике.
Но ещё интереснее другое. Несмотря на огромное количество героев, у Высоцкого крайне мало психологических портретов в привычном смысле.
Он редко описывает внешность. Почти никогда не рассказывает биографию. Не объясняет прошлое своих персонажей.
Человек раскрывается исключительно через речь, поступки и выбор, который ему приходится делать.
Такой подход хорошо знаком европейской драматургии, но сравнительно редко встречается в песенной поэзии.
Творчество Высоцкого следует рассматривать сразу в трёх измерениях: как литературу, как театр и как музыкальное исполнение. Если убрать хотя бы одну из этих составляющих, произведение становится неполным.
Именно здесь многие переводчики сталкиваются с почти неразрешимой задачей.
Можно достаточно точно перевести смысл и даже сохранить размер. Иногда даже удаётся воспроизвести рифму. Но невозможно перевести ту особую нервную энергию, которая возникает в момент исполнения.
Высоцкий словно постоянно находится на грани между разговором и криком, между исповедью и ролью. Его голос становится ещё одним художественным инструментом — не менее важным, чем слова.
Высоцкого нельзя считать только поэтом, только певцом или только актёром. Его искусство возникло именно на пересечении этих трёх форм. Возможно, именно в этом заключается главная причина того, что спустя десятилетия после его смерти он продолжает оставаться уникальным явлением.
Можно было ожидать, что после распада СССР интерес к Высоцкому постепенно угаснет. Казалось бы, исчезло государство, с которым были связаны его песни, ушли в прошлое советские реалии, уголовный жаргон 1960–1970-х годов стал менее понятен. Сменилось два поколения.
Однако произошло противоположное.
Если в 1980-е годы западные исследователи пытались прежде всего объяснить феномен популярности Высоцкого, то начиная с 1990-х годов предметом исследования становится уже его художественный метод. Исторический контекст перестаёт быть главным. Всё больше внимания уделяется поэтике, драматургии, системе образов и устройству его песен.
Именно тогда возникает любопытный парадокс.
Для советского слушателя Высоцкий прежде всего был современником.
Для западного литературоведа он постепенно становится классиком.
Это изменение особенно заметно в англоязычной славистике. Новые исследования всё чаще рассматривают его рядом с крупнейшими авторами русской литературы XX века, а не только как выдающегося представителя авторской песни. Его начинают изучать в университетских курсах по русской культуре, театру, литературе и даже истории позднего СССР.
При этом западные исследователи единодушны в одном важном выводе.
Высоцкого нельзя объяснить исключительно советской эпохой.
Да, многие его песни родились из конкретной исторической реальности. Но темы, к которым он обращался, значительно шире.
Что делает человека свободным?
Где проходит граница между достоинством и компромиссом?
Почему страх способен управлять обществом сильнее, чем насилие?
Что происходит с человеком, когда обстоятельства требуют отказаться от самого себя?
Именно эти вопросы продолжают звучать современно.
Возможно, поэтому Высоцкий оказался гораздо менее “советским” писателем, чем считали его современники.
Чем дальше от нас уходит эпоха, тем отчётливее становится видно, что главным героем его песен была не советская система.
Главным героем всегда оставался человек.
Западная гуманитарная наука предложила, пожалуй, самый неожиданный взгляд на Владимира Высоцкого. Она не спорит о его политических взглядах. Не пытается решить, был ли он диссидентом. Не ищет в каждой песне скрытый протест против советской власти.
Её интересует другое.
Как одному человеку удалось создать художественный язык, одинаково понятный фронтовику и студенту, инженеру и заключённому, рабочему и профессору?
Почему миллионы людей ощущали, что Высоцкий говорит именно о них, даже когда он пел от имени сотен героев своих “мини-спектаклей”.
Ответ удивительно прост.
Высоцкий говорил о человеческом выборе.
Именно поэтому его песни пережили не только своих первых слушателей, но и само государство, в котором они были написаны.
Политические режимы становятся предметом учебников истории. Литература остаётся лишь тогда, когда ей удаётся сказать что-то важное о человеке.
Судя по тому, что спустя сорок шесть лет после смерти Владимира Высоцкого его продолжают изучать в университетах Европы и Америки, его творчество выдержало экзамен временем.
По воспоминаниям Игоря Богуславского, Бродский подарил Высоцкому книгу с надписью: “Лучшему поэту России, как внутри её, так и извне”.
Вполне возможно, великий Бродский — один из лучших поэтов всех времён и народов, был прав.
Передо мной знаменитое фото Леонида Лубяницкого. Встреча Владимира Высоцкого и Иосифа Бродского в Нью-Йорке в 1977 году. По воспоминаниям Лубяницкого, во время дружеского разговора Бродский пошутил:
“Чай Высоцкого — сахар Бродского”.
Это была игра слов, отсылающая к знаменитой дореволюционной поговорке:
“Чай Высоцкого, сахар Бродского…”
Она возникла потому, что в Российской империи существовали торговый дом “В. Высоцкий и Ко”, одного из крупнейших поставщиков чая и сахарная империя И. Бродского — крупнейшего сахарозаводчика. Интересное совпадение.
Телеграм-канал автора — t.me/ramiyudovin. Заголовок и подзаголовок даны редакцией
