Элиогу Сельвинский, Бар-Кохба и Холокост
Бина СМЕХОВА, Алекс РЕЗНИКОВ
Из цикла "Иерусалимские профили"
И был он тяжк. И мощью выбухал,
Как сосунец Левиафана-рыбы.
В нем мудрые урчали требуха,
В нем мышцы переслаивались дыбой,
И мохногривых плеч глухие глыбы
Лоснились, как демьянова уха.
Он обитал средь скал и между древ.
Он наблюдал орлицы тяжкий вымах.
И лик его курился в рыжих дымах
Бараньего руновища кудрей.
Но на челе, как волны, скорбь. И он
Ярится ядом, точно скорпион,
И ждет, и ждет. И вся окрестность стынет…
О каком былинном герое строки поэта? Каким бы странным это ни показалось, но посвящены они реально существовавшей личности. Более того, этот человек во многом превосходил персонажей русского эпоса. Хотя бы потому, что руководствовался не абстрактными понятиями справедливости, а горячим стремлением избавить свой народ от чужеземного ига.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Венок сонетов "Бар-Кохба" писатель Илья Сельвинский (1899-1968) создал в 1920 году, едва переступив порог собственного двадцатилетия. Родом он был из крымчаков – небольшой еврейской тюркоязычной группы, исповедовавшей традиционный иудаизм, жившей в Крыму и разговаривавшей на собственном диалекте. Хотя у крымчаков была своя синагога, тем не менее, с просьбой зарегистрировать рождение наследника Лейб Селевинский (еврейская транскрипция фамилии) предпочел обратиться к раввину Перельману, состоявшему тогда в почетной должности ученого еврея при Таврическом губернаторе. Мальчик получил имя Элиогу, или Элияху (в русском варианте Илья) в честь умершего деда со стороны отца, который в 12-летнем возрасте стал кантонистом в русской армии.
Лейб Селевинский участвовал в русско-турецкой войне 1877 года. На "гражданке" торговал мехами и пушниной, потом открыл в Симферополе магазин мужского платья. За прилавком при необходимости его подменяла жена — Неха Мордхо-Лейбовна, урожденная Штейнберг. Странно было бы при таких родителях единственному мальчику в семье не посещать молитвенную школу, не читать Тору, не соблюдать еврейские традиции и праздники. Но он привык с детства жить двойной жизнью. По субботам – синагога, а в будни — школа при католическом монастыре в Стамбуле (где одно время обитали Сельвинские), затем городское училище и гимназия в Симферополе, оконченная, к слову сказать, с золотой медалью. Во время каникул будущий поэт набирался жизненной мудрости как сенокос, юнга на корабле, газетный репортер и даже артист бродячего театра "Гротеск". В период гражданской войны в России примкнул к отряду анархистов Маруси Никифоровой, а после его разгрома встал под красные знамена.
Знаменательно, что первые поэтические опыты Сельвинского были на наиболее близкую ему еврейскую тему. Среди прочих блистательный эпос о народном герое Бар-Кохбе, возглавившем восстание против римского императора Адриана в ответ на попытку основать на месте разрушенного Иерусалима языческую Элию Капитолину. Но поддавшись эмоциям, юный автор практически сочинил от себя все подробности исторического сюжета, но зато точно передал сам дух векопомных событий. Главному действующему лицу дана такая характеристика:
Он ждет, считая символы на елях.
Он долго ждет, обетованный мелех,
С остроугольной стрельчатостью лба
Пускай фанатика, но не раба.
Бар-Кохба видит, что "прижал железнобронный Рим осыпавшийся Иерусалим…" и обращается к единоверцам: "Шма Исроэль! Последний час настал". Перед решающим сражением
…Бар-Кохба прискакал
В рудой броне, в шеломе конских перьев,
И глянул, и обсидианный херрев (каменный меч)
Исторг из гнезд, оправленных в коралл,
И кликнул им: "Гей-дод! (боевой клич) На изуверов!"
И римский гнет испепеленный пал.
Но праздновать победу было рано. Император приказал: "Пошлите легионы на Иудеи бесноватый стан". И вот уже
…орды шли, как саранча в пожар…
Когда же стрелы с перьями в багрянце
Влетели в амбразуры и дома –
Над крепостью побагровел туман.
Но среди защитников Иерусалима якобы не оказалось Бар-Кохбы, соблазненного некоей загадочной Луцилией. Он и погиб в результате ее козней.
Не исключено, что эта версия появилась под влиянием популярной в свое время пьесы Авраама Гольдфадена "Бар-Кохба", которую Сельвинский читал в оригинале на языке идиш.
Через двадцать лет уже знаменитый к тому времени советский поэт неожиданно вернется к давнему венку сонетов, написав в стихотворении "Портрет моей матери":
Сыновний лик осквернен отныне,
Как иудейский Иерусалим,
Ставший вдруг христианской святыней.
Исследователь творчества Сельвинского Максим Д. Шраер назвал "Бар-Кохбу" "виртуозной вещью, подобной которой нет в ранней советской культуре". По его мнению, она "стала памятником еврейскому – иудейскому – сопротивлению".
О евреях и еврействе Сельвинский упоминал в своем творчестве в разных аспектах и стилях. Если "Бар-Кохба" по прихоти автора насыщен старославянской лексикой, как бы повышающей героический статус заявленной темы, то стихотворная новелла 1926 года "Мотькэ-Малхамовес", напротив, поражает на первый взгляд невообразимой смесью одесского воровского жаргона и еврейских слов на идиш и иврите:
Красные краги. Галифе из бархата.
Где-то за локтями шахматный пиджак.
Мотьке-Малхамовес считался за монарха
И любил родительного падежа.
Полчаса назад – усики нафабрены,
По горлу рубчик, об глаз пятно –
Он вроде как балабус обошел фабрику,
Он! А знаменитэр ин Одессе блатной.
Образ налетчика, которого называли "Ангелом смерти", навеян "Одесскими рассказами" Исаака Бабеля, но по содержательности повествования явно уступает им.
В 1921 году Сельвинский переезжает из Симферополя в Москву, учится на отделении права факультета общественных наук Московского университета и вскоре становится одним из возмутителей литературного спокойствия столицы. Его карьера в качестве ведущего поэта группы так называемых конструктивистов шла в гору. А когда Сельвинский увлекся… боксом и добился нескольких побед на ринге, особое внимание стали оказывать ему даже женщины. И он не преминул отбить — естественно, в переносном смысле — супругу у своего непосредственного начальника сырьевого отдела Центросоюза, где тогда трудился. В 1924 году Сельвинский расписался с Бертой Яковлевной Зеликович-Абарбарчук и медовый месяц встретил советским безработным. Однако их брак оказался долговечным, и они прожили душа в душу без малого полвека. Поэт удочерил Цецилию, дочь жены от первого брака. А через несколько лет после свадьбы у пары родилась еще одна дочь – Татьяна, которую окружающие называли Татой.
После выхода сборника стихов "Рекорды" (1926), поэм "Улялаевщина" (1927) и "Записки поэта" (1928), романа в стихах "Командарм 2" (1928) Сельвинский приобрел широкую известность. Будучи корреспондентом газеты "Правда", он принял участие в арктической экспедиции Отто Шмидта. На борту ледокола "Челюскин" закончил пьесу в стихах "Умка — Белый медведь". Она была поставлена в Театре Революции, снискав ошеломительный успех. Однако спустя два месяца после премьеры газета "Правда" опубликовала открытое письмо от имени "населения советской Чукотки", которое возмущалось спектаклем: "Главный герой – чукча Умка якобы по обычаю приказывает жене ложиться на ночь с гостем, а гость – советский партработник Кавалеридзе – принимает это предложение. Затем, когда Умка приезжает в город в гости к партработнику, он тоже требует, чтобы жена Кавалеридзе спала с ним. Ни один чукча не придерживается этого дикого и оскорбительного обычая". В итоге спектакль был снят с репертуара.
Во время Второй мировой войны Сельвинский пошел на фронт военным корреспондентом. В частности принимал участие в освобождении Керчи в Крыму. В январе 1942-го записал в дневнике: "Попал я в Керчь с десантом 2-го эшелона. Город полуразрушен. Бог с ним – восстановим. Но вот у села Багерово в противотанковом рву – 7000 расстрелянных женщин, детей, стариков и др. И я их видел". И написал огромной обличающей силы стихотворение "Я это видел", где впервые за годы войны в советской поэзии были упомянуты жертвы Катастрофы:
Рядом истерзанная еврейка.
При ней ребенок. Совсем как во сне.
С какой заботой детская шейка
Повязана маминым серым кашне…
Матери сердцу не изменили:
Идя на расстрел, под пулю идя,
За час, за полчаса до могилы
Мать от простуды спасала дитя.
Но даже и смерть для них не разлука:
Не властны теперь над ними враги –
И рыжая струйка из детского уха
Стекает в горсть материнской руки.
Как страшно об этом писать. Как жутко.
Но надо. Надо! Пиши!
Потрясенный увиденным, Сельвинский воспринял Катастрофу как глубоко личное переживание. Волнующие стихотворные строки сохранили отзвуки трагедии, которая не должна повториться.
"Силуэт" (приложение к израильской газете "Новости недели")
