Тернистый путь Евгения Гнедина — нелюбимого сына отца российской и германской социал-демократии, пламенного революционера, зэка, чудом избежавшего расстрела, одного из провозвестников советского диссидентства
Семен КИПЕРМАН
"Мемуары Гнедина — это эмоциональная исповедь человека, прошедшего большой путь духовной эволюции… Общечеловеческая значимость волнующих Гнедина проблем, необычность и одновременно типичность рассказанной им судьбы". (Академик А.Д.Сахаров).
Статья написана на основе мемуаров Е.А.Гнедина и публикаций людей, знавших и друживших с ним в разные периоды жизни.
Он был сыном известного деятеля российской и германской социал-демократии Александра Львовича Парвуса (настоящая фамилия Гельфанд) и Татьяны Наумовны Берман. Родился в Дрездене, привезен матерью в Россию в 1904 году.
Евгений Гнедин рос без отца. После его рождения мать рассталась с мужем и переехала в Одессу, где прошли ранние годы сына. В "жемчужине у моря" Евгений в 1916 году окончил среднюю школу и поступил на медицинский факультет Новороссийского университета. Там же Евгений взял девичью фамилию матери. Произошло это в год совершения революции. В том же году его мать умерла.
Контакт с Парвусом после возвращения Е. Гнедина в Россию прервался.
"У меня нет потребности его поддерживать", — писал Гнедин в автобиографических записках.
Вероятно, это объяснялось политической предосторожностью, действительно идеологической критикой или личной раной, которую Парвус нанес Евгению и его матери. А еще, возможно, его отталкивали доходящие до него вести о сильно разбогатевшем отце.
* * *
В годы Гражданской войны Евгений Гнедин принимал участие в партизанской борьбе с белым движением.
Евгений Гнедин-Гельфанд был пламенным революционером, склонным к романтическому восприятию действительности. Не слишком разбираясь в хитросплетениях текущих обстоятельств, он связывал все свои надежды с революционными преобразованиями в России.
Став публицистом, он начал писать для московских партийных газет, а со временем с помощью бывшего друга — польского революционера Мархлевского, которого знал с детства, попал в отдел прессы и информации министерства иностранных дел.
Вполне закономерным стало и сближение Гнедина с народным комиссаром иностранных дел Георгием Чичериным, и с Максимом Литвиновым.
После смерти отца в декабре 1924 года Евгений попросил разрешения своего начальства на поездку в Берлин. Заявление Гнедина попало к Н.Бухарину, который решил выяснить причину запроса. Объяснение подчиненного свелось к желанию привести домой свое миллионное наследство и наследие "для советского Отечества".
В результате всех судебных разборок с другими претендентами от разных браков Парвуса, Гнедину досталось 100 тысяч рейхсмарок, которые он пожертвовал "на борьбу с капитализмом".
* * *
В 1922-1930 гг. Евгений Гнедин вместе с женой Надеждой Марковной жили в Питере, где она училась в консерватории, а он работал в народном комиссариате иностранных дел в должности референта по Германии.
Затем они переехали в Москву, так как его повысили по службе — он стал заведующим подотделом торговой политики и старшим референтом по Германии. Естественно, загруженность возросла, но улучшилось материальное положение. Евгений Александрович успешно совмещал работу референта с деятельностью журналиста-международника.
С 1927 г. по февраль 1935 г. Е. Гнедин работал заместителем заведующего иностранным отделом "Известий ЦИК СССР". С февраля 1935 г. по июнь 1937 г. — первым секретарем посольства СССР в Берлине. С июня 1937 г. по май 1939 г. — заведующим отделом печати НКИД СССР. В этом качестве он цензурировал сообщения иностранных корреспондентов на печально известных московских процессах.
* * *
2 мая 1939 г. Гнедина и ряд других руководителей отделов заслушала комиссия ЦК, заседавшая в кабинете Литвинова в здании НКИД. В состав комиссии в качестве ее членов вошли Берия, Маленков и назначенный замнаркома иностранных дел Деканозов. Председателем был Молотов.
Е.Гнедин в своих мемуарах воссоздал картину заседания этой комиссии.
Задаваемые вопросы касались не столько работы отделов, сколько руководства со стороны Литвинова. Выпытывались сведения, порочащие наркома. От допрашиваемых добивались признания во вредительстве на ниве дипломатии.
Учитывая конъюнктуру, руководители отделов в своих докладах комиссии ЦК не преминули сделать немало выпадов против М.М.Литвинова. И только Гнедин не позволил себе поступить подобным образом.
Примечательна реакция членов комиссии ЦК, отмеченная Гнединым.
Деканозов слушал молча, с глупо равнодушным и скучно угрожающим видом.
"В нем было какое-то малопочтенное сочетание мелкого торговца, подражающего в манерах крупным коммерсантам, и мелкого полицейского, подражающего жандармскому полковнику".
Маленков, тогда еще молодой государственный деятель, сидел молча и, казалось, думал: "Какие, однако же, бывают чудаки в государственном аппарате".
Берия, не скрывая раздражения, задавал вопросы и угрожающе намекал, что разговор о работе отдела прессы еще предстоит.
Молотов явно старался держаться надменно и недружелюбно и все время не вмешивался в ход допроса.
Чувствовалось, что судьба М.М.Литвинова была предрешена.
Для населения страны и мировой общественности было опубликовано формальное сообщение:
"Ввиду острых разногласий между Председателем СНК В.М.Молотовым и наркомом иностранных дел М.М.Литвиновым Президиум Верховного Совета СССР освободил М.М.Литвинова от обязанностей наркома иностранных дел СССР".
* * *
В этот вечер Гнедин вторично был вызван в кабинет Молотова. На сей раз Литвинова в кабинете уже не было. Молотов резко отчитал Гнедина. Но он еще неделю оставался на своем посту — до 10 мая. В этот день новый заместитель наркома иностранных дел Деканозов вызвал его на 7 вечера.
Гнедин стал для многих последним на воле, а его кабинет в НКИД — своего рода пересыльным пунктом, откуда арестованных сотрудников препровождали на Лубянку, во внутреннею тюрьму НКВД, которая находилась напротив.
Арестованных сотрудников Наркоминдела Берия перепоручал своему подручному Кобулову.
На первом же ночном допросе Кобулов назвал Гнедина крупным шпионом. Затем его отвели в камеру, но поспать не дали. Через какое-то время препроводили в кабинет Берии.
Кобулов доложил хозяину кабинета, что подследственный на первом допросе вел себя дерзко, но признал свои связи с врагами народа. Однако Гнедин тут же заявил, что виновным себя не признает, а что касается "связей", то он только перечислил арестованных друзей.
После такого заявления последовал сильный удар Кобулова в скулу Гнедину. Его качнуло влево, но удар помощника Кобулова привел его в первоначальное положение. Били долго, со знанием дела.
После этого допроса оглушенный Гнедин не утратил стойкости духа. Это не устраивало спокойно наблюдавшего Берию и он приказал Гнедину лечь. Тот лег на спину. Но и это не устроило нетерпеливого хозяина. Появившиеся несколько специалистов занялись непонятливым "шпионом" — его раздели и стали бить резиновыми дубинками. Народный комиссар лишь приказал:
"Следов не оставлять!"
Особенно больно удары отдавались по пяткам. На крики Гнедина не обращали внимание. Били пока сами не устали. Для народного комиссара было важно достичь главной цели — получить материалы на "бывшего начальника" Литвинова, как называли его в те дни Берия и его помощник Кобулов.
Избитого и раздетого догола Гнедина бросили в холодный карцер. Через некоторое время пытки в кабинете наркома повторились. На этот раз стойкость Гнедина была вознаграждена.
"Волевой человек, вот такого бы перевербовать", — с наигранной интонацией произнес Берия.
В камеру к Гнедину бросили переодетого агента, ловившего каждый его вздох. Передышки Гнедину не давали — таскали и били. Особенно истязали в кабинете Кобулова, где Гнедин не раз терял сознание. На короткое время возвращали в камеру. Сосед по камере — бывший полковник, оглядев его, сказал:
"Я бы и половины не выдержал!"
Конвейер допроса надломил Гнедина, но не сломил. Берия все же предвкушал победу и приказал привести вновь. Надев маску воспитанного, интеллигентного человека, он поинтересовался, понял ли Гнедин, наконец, что должен рассказать о своих преступлениях.
Чтобы смягчить реакцию на свой отказ, Гнедин заявил, что до сих пор не понимает, чего от него добиваются. Берии надоела эта игра, но он решил выдержать избранную роль, заметив, что такой философией и провокациями Гнедин только ухудшает свое положение.
В деле Гнедина имелись выбитые "показания" арестованного в ночь на 1 мая советника посольства во Франции Евгения Гиршфельда, а также донос замнаркома иностранных дел Владимира Потемкина. Последний называл бывшего заведующего отделом печати немецким шпионом и с прискорбием отмечал, что Литвинов напрасно поручился за Гнедина перед Политбюро.
В середине 1939 г. Гнедина перевели в общую камеру. Там находились два человека. С одним из них — М.Б.Кузеницем — Гнедин пробыл более полугода. Это позволило ему понять, что его положение не ухудшилось, а улучшилось.
Покинув одиночку, он вышел из замкнутого круга собственных испытаний: всего за несколько недель он узнал об опыте не одного поколения подследственных и репрессированных граждан СССР. По этому поводу Евгений Гнедин даже пошутил в камере, что пребывание в тюрьме — это самая интересная командировка в его жизни, только слишком затянувшаяся.
В летние месяцы допросы происходили без физических страданий и оскорблений. И это немного обнадеживало.
* * *
При всех трудностях и лишениях он не думал о себе. Ему очень хотелось знать, как там семья. Незнание было самым тяжелым испытанием. Любое известие — благом.
Ему повезло — благодаря силе чувства и настоянию Надежды Марковны была восстановлена между ними связь и оба узнали, что живы. Вряд ли следует объяснять, какое благотворное влияние оказывает на психику человека, брошенного в застенок, весть от любимого, стремящегося протянуть руку помощи (произошло это при невольном посредничестве двух пособников палачей).
А вскоре следователь косвенно сообщил ему успокоительные сведения: жена не уволена с работы, а редакция затребовала и получила изъятые при обыске в их квартире рукописи, принадлежащие журналу "Интернациональная литература". Это радовало и поддерживало.
Но были и не очень приятные новости: его семью уплотнили, оставив одну комнату. Сделало это не НКВД, а люди из окружения Молотова, хотя никаких прав на эту квартиру не имели.
В течение лета Гнедин на допросах и в заявлениях постоянно требовал дать ему очную ставку со всеми, кто давал против него показания. В своих мемуарах "Выход из лабиринта" Е.Гнедин рассказал об имевшей место очной ставке с Михаилом Кольцовым, который был арестован за полгода до него.
Первые минуты ему почудилось, что он видит прежнего Михаила Кольцова, но бесконечно усталого. Затем послышался негромкий голос человека, не потерявшего чувства юмора. С грустной улыбкой на устах Кольцов произнес:
"Однако, Гнедин, вы выглядите…ну, совсем как выгляжу я".
Приглядевшись, Евгений Александрович понял, что перед ним был не великолепный и отважный журналист, а сломленный человек, готовый к безотказному подчинению.
Опомнившись, следователи, увлекшиеся наблюдением за их встречей, приказали им замолчать.
Последовали формальные вопросы: как давно Кольцов и Гнедин знают друг друга, не находятся ли во вражде. На первый вопрос, заданный Кольцову: "Признаете ли себя виновным?", он сразу, как бы привычно ответил утвердительно, даже пространно. Ответом же Гнедина на этот вопрос было долгое молчание. Затем Кольцову было предложено рассказать "о преступных связях с Гнединым". М.Кольцов изложил ту вымышленную версию, которая была приложена к выписке из его показаний о Гнедине.
В августе 1939 г. в дни подписания договора с Риббентропом руководители следствия по делу сотрудников снятого с поста М.М.Литвинова готовы были облегчить их участь, в частности, Гнедина. Ведь он постоянно на всех допросах отстаивал имя Литвинова. Но на протяжении многих лет создавалось впечатление, что попытки или намерения облегчить его участь пресекались кем-то всесильным. Это могли быть Берия или Молотов.
В сентябре 1939 г. после перерыва в допросах дело Гнедина стал вести малообразованный младший лейтенант Гарбузов, которому было поручено подготовить дело для оформления по статье 206-й УПК, т.е. подготовить окончание либо видимость окончания следствия.
19 октября 1939 г. следователь вызвал Гнедина и передал для ознакомления его "дело". Но там не оказалось ожидаемых документов. В деле находились лишь выписки из показаний. Правда, было заявление, собственноручно написанное после пыток и опровергавшее фальшивый протокол. После ознакомления с документами в папке "Дело… Гнедина-Гельфанда Е.А." и желания подследственного внести в протокол об окончании следствия ряд заявлений, следователь отослал Гнедина в камеру.
В тот же вечер Гнедина вызвал капитан Пинзур, возглавлявший группу следователей в Следственной части НКВД СССР. И вновь Гнедин настаивал на своих требованиях: внести в протокол об окончании следствия свои опровержения и заявления о невиновности; зафиксировать в протоколе его слова, опровергавшие клевету на М.М.Литвинова.
Реакция капитана была весьма неожиданной. Несомненно, имея на это разрешение, капитан многозначительно сказал, что никто не станет в этом доме обвинять Литвинова. А ведь именно в этом здании — НКВД — еще недавно Гнедина пытали, требуя показаний против Литвинова.
Итак, "дело Литвинова", готовящееся в мае-июне 1939 г., в октябре этого же года было прекращено. Это был факт действительно исторического значения — он внушал надежду на благоприятный исход. Но, увы, предстоял еще долгий, тяжкий путь к свободе по змеиной тропе, где на каждом шагу можно было погибнуть.
* * *
После первого полугодия пребывания в следственной тюрьме надежды на прекращение дела Гнедина не оправдались. Новый следователь, считавшийся специалистом по психическому воздействию, повел допрос в угрожающем тоне. Он требовал от Гнедина "конкретные показания" о своих преступлениях, имена "сообщников".
Злорадно усмехаясь на спокойные ответы Гнедина, новый следователь, испытывавший на нем свой метод психической атаки, пустил в ход самый страшный прием психического воздействия. Чтобы Гнедин перестал упорствовать и дал требуемые показания, он сначала угрожал арестовать жену, затем пытался уверить, что она уже в тюрьме и ее могут привести на очную ставку.
Четыре часа продолжалась эта пытка. Когда Гнедина вернули в камеру, там впервые за все месяцы следствия с ним случился нервный припадок.
Как отмечал Евгений Александрович, срыв был вызван угрозой ареста жены. Но это был и шок от крушения последних надежд на то, что благодаря его твердости дело примет благоприятный оборот. И на этот раз приемы самовнушения ему снова помогли.
На допросе в ноябре 1939 г. следователь не только угрожал Гнедину арестовать его жену, но и прибег к политическому шантажу. "Изобличая" Гнедина как "германского шпиона", следователь НКВД заявил, что доказательства получены от … гестапо.
Нарочно или специально, но следователь раскрыл служебный секрет: заключенный советско-германский пакт позволял обмениваться материалами с гестапо.
Но он не мог понять одного — если у гестапо были какие-то данные о дипломате Гнедине, то гитлеровская контрразведка старалась бы воспрепятствовать его антифашисткой деятельности.
Разумеется, Гнедин не поверил следователю, но сумел уловить, что слова о контакте НКВД с гестапо отражают какую-то новую атмосферу в государственном аппарате.
Оказывается, что тогда это было реальностью. Сталин через работников НКВД получил от гестапо сфальсифицированные материалы для суда над маршалами. После августа 1939 года органы НКВД вступили в контакт с гитлеровским аппаратом, которому передавали немецких антифашистов, арестованных в СССР.
* * *
Немало теплых слов посвятил Гнедин в своих мемуарах людям, которые в мрачной атмосфере тюремных камер оставались людьми. Раскрывались характеры, профессиональные интересы, когда можно было сопоставить ход жизни, реакцию на события в различных слоях общества. Ведь работа и личные отношения в те годы были окрашены в мрачные тона из-за царящего в стране разгула террора, преследований и доносительства.
Наш герой с сожалением говорит, что ему понадобились годы, чтобы по-новому оценить эволюцию советского общества, вернуться к позиции, из которой исходил прежде, чем был втянут в процесс происходившей общественной эволюции. Ведь все население страны оказалось в сетях диктаторского режима и сформировавшейся под его властью общественной психологии. В результате террора тридцатых годов, да и позднейшего периода, сформировался тот жестокий и по сути своей растленный политический режим, который остался в наследство от Сталина.
Российскому историку В.О.Ключевскому принадлежит высказывание:
"Прошлое надо изучать не потому, что оно прошлое, а потому, что, уходя, оно не умело убрать своих последствий".
Верность этих слов многим из нас, людей старшего поколения, довелось испытать на себе во второй половине ХХ века в СССР.
* * *
Однако вернемся к лету 1941 года, когда Гнедин был переведен из Внутренней тюрьмы НКВД СССР в тюрьму Лефортово, где продолжились допросы с прежними следователями. Его перевозили на машине, окрашенной в светлые цвета, с надписью "Мясо".
Спустя месяц последовал новый вызов — на выход с вещами.
Чувство удовлетворения Гнедина от того, что он покидает Лефортово, сменилось грустным предчувствием — его переводили в строгорежимную тюрьму. Вскоре он убедился в том, что существует более страшный застенок, чем Лефортово, — секретная тюрьма в Суханове.
Гнедина поместили в камеру, в которой не могли находиться больше двух человек.
Вот как он ее описал:
"…Равнялась она примерно шести квадратным метрам. Прямо против двери было расположено окно. Свет, проникавший через толстые гофрированные стекла, был тусклым, а лучи солнца многократно преломлялись. В середине камеры был ввинчен в пол небольшой столик. С каждой стороны стола был ввинчен в пол круглый табурет, не слишком удобный для многочасового сидения. Коек не было. Дощатое ложе, на котором ночью спали заключенные, днем составляло часть стены и находилось под запором. Тюремщики его утром приподнимали и полка на день не опускалась. Приходилось каждый день сидеть пятнадцать часов на неудобном круглом табурете. Все это лишало клетку даже подобия жилья. Это была мучительно неудобная для жилья камера в застенке, где люди сходили ума.
Сухановская тюрьма была не просто строгорежимной тюрьмой, а именно особорежимной. В ней не было никаких правил внутреннего распорядка и никаких определенных правил ведения следствия. Особый режим для особо страшных государственных преступников. В ней побывали советский дипломат Г.А.Астахов, бывший секретарь Мурманского обкома, видный хозяйственный работник, друг Кирова Чингис Ильдрым, бывший советский консул на Востоке Апресов, работник НКВД Ф.Крейнин (провокатор) и даже Ежов. Людей отправляли в особорежимную тюрьму для строгой изоляции по различным причинам. Одна из них: подследственный еще мог понадобиться в качестве лжесвидетеля."
Именно такую роль играл Ежов, помогавший новым палачам в сочинении новых лживых обвинений.
Гнедина посадили потому, что его дело "не получилось". Сама же "консервация" и новые пытки были нужны лишь для того, чтобы к окончанию срока законсервированного дела подследственный потерял не только всякую способность правильно реагировать, но и, более того, волю к сопротивлению.
Избиения имели лишь одну простую цель: довести до конца дело Гнедина в соответствии с требованием начальства, т.е. погубить его.
Сокамерником Гнедина был Чингис Ильдрым, которому было что рассказать: в годы Гражданской войны он находился в бакинском большевистском подполье, был связан с С. М. Кировым. Доверяли ему и ответственные посты, такие как первый наркомвоенмор Азербайджана, нарком путей сообщения, начальник Магнитстроя. Естественно, что он был знаком и с Орджоникидзе, о котором тоже много рассказывал. Боясь подслушивания, он избегал подробностей. Но все же намекнул, что арестован и обречен на мучения именно потому, что был близок к Орджоникидзе и дружил с Кировым.
Осторожность и сдержанность Чингиса Ильдрыма воспринимались как свидетельство очевидца, а его замечания ясно давали понять, что Киров относился без особой симпатии и даже настороженно к правящей верхушке и, следовательно, к Сталину.
После двухнедельного совместного пребывания в камере особорежимной секретной тюрьмы Гнедин остался один. Впереди был еще год в темнице, без прогулок…
Летом 1941 года после нападения Германии на Советский Союз началась эвакуация Сухановской тюрьмы. Начальник тюрьмы принес копию обвинительного заключения, которая давалась только для прочтения и подписания. В одностраничном документе упоминались кое-какие лживые показания о якобы имевшей место преступной деятельности, совершенной Гнединым, и на этой основе было сформулировано обвинение по самой страшной статье: 58,1-а — государственная измена.
Гнедин сразу нашел в документе отсутствие какой-либо юридической силы. Оказалось, что он был датирован апрелем 1940 года. В нем не были отражены итоговый этап и "физические воздействия". Почему-то забылось, что Гнедин находился не в Лефортово, а год содержался и подвергался пыткам в Суханове. Его вновь доставили в Лефортово и поместили в камеру без окон.
Вскоре собралась комиссия, которая именовалась "Военная коллегия Верховного суда". На ней Гнедин вновь заявил о своей невиновности и о том, что безуспешным оказалось его требование очных ставок с клеветниками. Напомнил и о том, что он год находился в Суханове, что и там не дал признательных показаний. Закончил Гнедин свою речь перечислением упущений в обвинительном заключении.
Выслушав обвиняемого, председатель суда заявил, что вынесение приговора откладывается.
Перерыв длился долго. И ночь перед вынесением приговора Гнедин провел в подвале смертников.
Утром 9 июля 1941 года Евгения Гнедина снова повели из подвала на суд. Постановлением суда с него сняли обвинение в государственной измене, что отменяло применение статьи 58,1-а. Оставили заведомо ложные обвинения в соучастии в деятельности антисоветской организации в Наркоминделе, приговорив к десяти годам лагеря. После этого он был переведен в Бутырскую тюрьму.
* * *
В конце лета 1941 года вместе с другими заключенными Гнедина повезли на вокзал. Его этапировали в Устьвымлаг. Находясь взаперти, в тюремных машинах на колесах, он пережил страшные часы воздушной бомбежки.
Описания Гнедина о пребывании в ГУЛАГе дополнены воспоминаниями Льва Разгона, с которым они там встретились и который учил его немудреным азам лесоповала. Там Гнедин делал обычную лагерную карьеру: "очковщиком" на лесосеке и катище, бригадиром, десятником, приемщиком леса на сплаве. Он не только оказался очень способным учеником, но и стремился улучшать все, к чему имел отношение. В рабочих сведениях, которые он заполнял, доходяги из его бригады выполняли и перевыполняли нормы, и, следовательно, получали свою скудную "горбушку "и даже "премблюдо". Конечно, он понимал, что нельзя туфтить на кубатуре. И когда его убеждали, что никакие трудовые подвиги его доходяг не прибавят ни грамма хлеба к их пайку, он, вздыхая, говорил:
"А может быть, их пожалеют за это, может быть, это скажется на разборе их дел?"…
На протяжении всех полутора десятков лет пребывания в лагерях, независимо на каком участке производства Гнедин был занят, его положение определялось ответом на вопрос, который задавался на всех вахтах и во всех комендатурах: "Статья? Срок?" — "Пятьдесят восьмая, десять лет".
Незадолго до завершения лагерного срока Гнедина, в 1948 году, начальник лагпункта "Селянка" (Усольлаг) обратил внимание, что в приговоре по его делу нет ни одной прямой статьи с указанием, что осужден лишь за "соучастие". После этого он поручил Гнедину (несмотря на категорический отказ) заведывание столовой в лагерном совхозе. Но вскоре "оперчекистский" отдел отменил распоряжение начальника лагпункта. За годы его пребывания в лагерях так бывало не раз — если ему поручали работу, требовавшую некоторой квалификации или в виде исключения (как честному человеку), то скоро следовала команда о переводе обратно на общие работы. У высшей лагерной администрации Гнедин был на плохом счету, в особенности у "специалистов по бдительности".
Из приведенных им фактов следовал вывод: вся система организации лагеря была направлена на то, чтобы не давать хода невинно осужденным коммунистам и вообще сохранившим свое лицо советским работникам, интеллигенции.
Примечательно, что в разгар сталинской вакханалии начальник одного из бесчисленных лагпунктов, ознакомившись с приговором по делу Гнедина, решился сказать, что он не совершил никаких преступлений, но генпрокурор СССР Руденко этого не признал даже после смерти Сталина. О многом говорит и то, что срок Гнедина закончился в 1949 г., а в ссылке он оставался до 1955 г.
* * *
16 июля 1953 г. Е. Гнедин в связи с разоблачением антипартийной и антигосударственной деятельности Берия направил письмо в Президиум ЦК КПСС, в котором сообщал о его преступных действиях, выразившихся в том, что он лично в своем кабинете НКВД трижды применял пытки для получения ложных сведений с целью обмануть партию и правительство. Подробно осветив имевшие место факты, Гнедин указал, что именно Берия обрек его на дальнейшее следствие, суд, лагерь и ссылку.
После осуждения Берии, Кобулова и Деканозова 10 октября 1953 г. Гнедин получил письмо от Главной Военной прокуратуры, где было сказано:
"Дело, по которому вы были осуждены, проверялось прокуратурой, при этом было установлено, что оснований для отмены или изменения приговора не имеется".
Подписавший письмо замначальника полковник ГВП, вероятно, опасался, что в новых условиях ему придется ответить за лживую отписку, постарался получить на это санкцию, добавив многозначительную фразу:
"Ваша жалоба с ходатайством о пересмотре приговора рассмотрена лично генеральным прокурором СССР и оставлена без удовлетворения".
Письмо Главной Военной прокуратуры потрясло Гнедина. Неужели надежды, возникшие после смерти диктатора, были напрасны? Неужели в стране ничего не изменилось?
* * *
И вот, наконец, повеяло переменами.
С 1954 г. Надежда Марковна еще активней стала добиваться реабилитации мужа. Ее ходатайства поддержал Илья Эренбург.
Все это время Е. Гнедин находился в ссылке в Казахстане, работая на химическом производстве в отделе капитального строительства. И лишь в октябре 1955 г. его все-таки реабилитировали. Как только Гнедина выпустили из лагеря, в дальний путь к мужу и отцу отправились Надежда Марковна и дочь Татьяна Евгеньевна.
Как отмечала его дочь, Евгений Гнедин — один из немногих большевиков, кто и после 1950 г. продолжал политическую деятельность.
Хотя он и переосмыслил роль большевиков и революции, но в 1956 г. все же восстановился в КПСС.
Пройдя лагеря и ссылки, Гнедин писал:
"Я обрел чувство независимости по отношению к палачам и тюремщикам. Оно меня поддерживало и даже спасало в тюрьмах и лагерях. Однако надо было еще разорвать цепь зависимости от системы догматического мышления, от ложной идеологии, которая придает силу злодеям и лицемерам, но сковывает честных людей… Я постепенно постигал, что такое внутренняя свобода человека, открытого всей жизни".
С 1956 г. Гнедин активно занимался журналистско-публицистической деятельностью. Ряд его работ, опубликованных в журнале "Новый мир" при А.Т.Твардовском, получили известность. В феврале 1966 г. в ИМЭЛT Е.Гнедин принял участие в обсуждении книги А.М.Некрича "1941. 22 июня".
Евгений Александрович близко сошелся с академиком А.Д.Сахаровым. Поддерживал его идею конвергенции советского общества, мирного сосуществования двух систем. За это подвергся критике и угрозам. В знак протеста в августе 1979 г. (за четыре года до смерти) Е.Гнедин вышел из рядов КПСС.
Запомнились его слова, которыми он закончил заявление: "Принадлежность к партии вообще противоречит сложившемуся у меня на склоне лет пониманию жизни общества и смысла жизни личности".
Евгений Гнедин оставил глубокий след в душе каждого человека, кто имел завидную долю знать его, соприкасаться с ним по работе или вне ее. Общение с ним всегда было желанным и радостным.
Друг героя этой публикации, историк, философ и публицист М.Я.Гефтер отмечал, что личность и труды Гнедина сыграли заметную роль в формировании независимого общественного сознания в СССР, особенно в 1960-1880-е гг. В первую очередь это относится к его мемуарам. Важное место в них занимают стихи ("Глаза горбуна": Мой горб — мой долг… и только боль былой потери в глазах тоской отражена"; второе рождение горбуна — "себя не потерять в пути — вот все, чему меня обяжет мой долг, пылающий в груди").
Умер Евгений Александрович Гнедин 14 августа 1983 г. в Москве.
В слове прощания над его гробом Лидия Чуковская назвала его феноменальным человеком, "излучавшим свет".
https://www.isrageo.com/2016/02/07/diplo132kip/
